Сердце (не) болит
Полина Рей
- Давид ты шутишь? Нашей дочери пересадили сердце твоей погибшей любовницы?
Слова произносит словно бы другой человек. Не я, которая только что узнала страшную правду
- Да, Эмилия, Аделина жива благодаря Наталье. Можем считать, что счёты моей второй жены перед вами закрыты
Вторая жена О которой я узнала только на днях. И сейчас, когда Давид так спокойно мне это говорит, у меня возникает ещё одно предположение:
- Тот младенец, которого забрали твоя мама и сестра Это ведь не какой-то там подкидыш, как вы пытались представить? Это твой сын, да?
Муж смотрит прямо и медленно кивает:
- Да, это мой сын, Эми. Тот, которого ты мне бы никогда не родила. Но теперь он у нас есть - давай растить Адама вместе.
Полина Рей
Сердце (не) болит
- Давид… ты шутишь? Нашей дочери пересадили сердце… твоей погибшей любовницы?
Слова произносит словно бы другой человек. Не я, которая только что узнала страшную правду…
- Да, Эмилия, Аделина жива благодаря Наталье. Можем считать, что счёты моей второй жены перед вами закрыты…
Вторая жена… О которой я узнала только на днях. И сейчас, когда Давид так спокойно мне это говорит, у меня возникает ещё одно предположение:
- Тот младенец, которого забрали твоя мама и сестра… Это ведь не какой-то там подкидыш, как вы пытались представить? Это твой сын, да?
Муж смотрит прямо и медленно кивает:
- Да, это мой сын, Эми. Тот, которого ты мне бы никогда не родила. Но теперь он у нас есть - давай растить Адама вместе.
***
Такси остановилось у ворот, и я несколько секунд просто сидела, глядя на знакомые очертания здания.
Дом смотрел на меня в ответ тёмными окнами - чужой, отвыкший от моего присутствия. Я не была здесь почти месяц. Ну как не была? Забегала несколько раз, да и то - быстро хватала нужное и обратно, в клинику. До операции Аделины боялась отойти от больничной койки дальше, чем на десять шагов, а после - тем более.
Водитель покосился в зеркало заднего вида, и я заставила себя выйти.
Когда зашла в холл, втянула носом ароматы - тут пахло так же, как и всегда - едва уловимо деревом, а ещё - чистящим средством, которым пользовалась домработница. Только теперь к этому примешивалась затхлость. Застоявшийся воздух от того, что никто не открывал окон.
Я сбросила кроссовки и на мгновение прикрыла глаза, свыкаясь с мыслью, что теперь всё более-менее хорошо и можно начинать простраивать в голове варианты того, как мы вернёмся сюда совсем скоро.
Аделина спала, когда я уезжала. Врач сказал - динамика хорошая, показатели ровные, сердце приживается.
Пока я об этом старалась особо не думать - чужое сердце в груди моей дочери воспринималось мною как нечто странное. Но оно работало исправно, в отличие от её родного, которого выдавало дефекты слишком часто, чтобы я могла даже теперь, когда всё осталось позади, думать об этом отстранённо.
Две недели после операции, а я до сих пор вздрагивала от каждого звонка из клиники.
Однако сегодня врач сказал: «Езжайте домой, Эмилия Андреевна. Вам нужно отдохнуть. Поспите в своей постели хотя бы сутки. Аделине сейчас нужна спокойная мать, а не загнанная лошадь».
И я его послушала, потому что уже начинала замечать за собой то, что пугало - нервы были ни к чёрту.
Я прошествовала в гостиную и замерла. На диване, уткнувшись в ноутбук, сидел Давид, мой муж.
- Ты дома? - спросила я, понимая, что этот вопрос прозвучит слишком глупо.
Вот же - Шевцов собственной персоной, так зачем уточнять дома он или нет?
Мой муж поднял голову и посмотрел на меня как-то странно. За те недели, что мы виделись только урывками в клинике, он как будто постарел. Глубже стали складки у рта, резче - линия скул. И глаза - тёмные, с покрасневшими белками.
- Жду тебя, - сказал он и закрыл ноутбук.
И это тоже порядком удивляло. Последние несколько месяцев Давид почти не появлялся дома. Бизнес, дела, переговоры - я привыкла к тому, что его почти нет в наших с дочерью жизнях. Когда я ночевала в клинике, он приезжал утром, целовал Аделину в лоб, оставлял деньги на карте и снова исчезал. Иногда мне казалось, что мы не разговаривали нормально целую вечность.
- Я приму душ и вернусь, - сказала я, гадая, что могло от меня понадобиться Шевцову, что нельзя было обсудить по телефону.
Давид кивнул и я ушла.
В ванной долго стояла под горячей водой, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. Больница выматывала не только физически, но в первую очередь душевно. Запах антисептика, писк мониторов, лица других матерей в коридоре кардиологии. За последние месяцы я научилась различать оттенки страха в глазах посетителей - у кого-то надежда, у кого-то обречённость.
У нас была надежда и она меня не подвела - Аделина выжила, теперь курс был только один: на восстановление.
Я натянула домашние джинсы и футболку, собрала волосы в хвост. Посмотрела на себя в зеркало: тридцать восемь лет, а выгляжу на все сорок пять. Под глазами - тени, кожа бледная от больничных стен. Но это не имело значения. Главное происходило не со мной.
Когда вернулась из ванной, Давид уже ждал меня на кухне.
- Кофе? - спросила я, указав на две чашки на столе.
- Да, сварил нам обоим. Садись.
По тому, как он это произнёс, у меня внутри что-то сжалось. Я знала этот тон. Таким врачи вызывали в ординаторскую, когда новости были плохими. Ну или в подобной интонации Шевцов начинал разговоры, после которых всё менялось.
Я села напротив, обхватила чашку ладонями, чтобы немного согреться хотя бы снаружи.
- Что случилось? Аделина?.. - начала с опаской, мысленно говоря себе, что я бы уже знала, если бы с дочкой что-то было не так.
- Аделина в порядке, - тут же заявил Давид. Он качнул головой и посмотрел на меня в упор. - Речь не о ней, а о нас, Эмилия.
Я ждала, хотя, кажется, прекрасно понимала, куда сейчас поведёт разговор муж. А потом он заговорил - ровно, спокойно, как будто зачитывал отчёт на совете директоров:
- Я понимаю, что наш брак последние годы сложно назвать этим словом. Мы отдалились. Ты была вся в болезни Аделины, это нормально. Я не виню тебя - ты сделала для дочери всё. Но я оставался один, Эми.
Странно, но в этот момент я ещё ничего толком не поняла. Слушала его и думала: «Да, так и было. Мы отдалились, это было сложно не заметить. Наверное, Давид теперь хочет поговорить о том, как нам жить дальше».
- Понимаю, - сказала я. - У нас у обоих не было сил друг на друга. Но сейчас Аделина идёт на поправку. Мы можем попробовать…
- Подожди, - перебил Давид. - Дай мне договорить.
Он сделал глоток кофе и отставил чашку. Положил руки на стол ладонями вниз, и я вдруг заметила, что он не носит обручальное кольцо.
Давно? Кхм... Я ведь даже не заметила, что Шевцов его снял. Но почему?
- Чуть меньше, чем пару лет назад, к нам на фирму пришла стажёрка. Наталья. Ей только-только исполнилось восемнадцать. Совсем девчонка.
Внутри у меня что-то оборвалось - только я пока не могла даже осознать, почему именно. Я услышала это имя - «Наталья» - и ладони мгновенно стали влажными.
- Давид… - начала, но он вновь меня перебил:
- Выслушай! - сказал резче, чем требовалось, после чего добавил просительно: - Пожалуйста.
Я поджала губы, хотя и хотелось сказать - стоп! Замолчи! Не говори ни слова больше!
- Она смотрела на меня так, как на меня давно никто не смотрел, - продолжил муж, и в его голосе прорезалось что-то, чего я раньше не слышала.
Тоска по тому, как это было? Вина? Я не могла разобрать.
- Как на бога, Эми. Понимаешь? Я для неё был всем. А для тебя - стал пустым местом. Ты была в клинике сутками, Аделина угасала, я не мог ей помочь. Меня это истощало физически - я каждый день смотрел на свою дочь и знал, что она может умереть, и я ничего с этим не сделаю. А Наталья… с ней я забывал об этом. С ней было легко. Она не требовала, не обвиняла, не смотрела на меня так, будто я должен совершить чудо.
Я слушала и чувствовала, как мои пальцы леденеют на горячей чашке.
- Ты… ты завёл любовницу? - только и спросила тихо.
- Я завёл другую семью, - поправил он.
Пространство перед глазами покачнулось, а в висках застучало. Я смотрела на своего мужа - человека, с которым прожила двадцать лет, родила дочь, пережила её болезнь, её угасание, её почти-смерть - и не узнавала его. Вернее, узнавала, но теперь к его образу приклеилось что-то чужое и уродливое.
- Два года, - произнесла я чужими губами. - Два года ты…
- Я не мог тебе сказать. Ты бы не выдержала, да и Аделина была на грани. Сначала я просто ждал подходящего момента, а потом понял, что его не будет.
Он говорил это так, будто оправдывался, но в голосе Давида не было раскаяния. Он объяснял мне реальность, в которой жил сам, - ту самую, где его поступки имели смысл, логику, почти что справедливость.
Я отодвинула чашку. Кофе пах слишком резко, отчётливо, тошнотворно.
- Кто она? - спросила у Шевцова.
- Я сказал. Наталья. Ей было девятнадцать…
- Было?
Давид выдохнул - длинно, тяжело, будто скидывал с плеч невидимый груз. Потёр переносицу пальцами.
- Она погибла две недели назад, Эми. В день операции Аделины.
Мир вокруг меня сузился до размеров этой кухни, и лица родного человека, который за мгновения стал до безумия чужим.
Погибла. Две недели назад.
Я открыла рот и закрыла. В голове взорвалась пустота - такая звонкая, что я слышала собственный пульс.
- Подожди, - сказала хрипло и взмолилась: - Подожди! Две недели назад Аделине пересадили сердце. Две недели назад твоя…
Я запнулась. Слово «любовница» застряло в горле, как осколок, который ранил до ощущения, будто мне в глотку заливают собственную кровь.
- Да, - кивнул Давид, глядя мне прямо в глаза. - Сердце, которое пересадили нашей дочери, принадлежало Наталье. Я принял это решение вместе с её отцом, и оно спасло Аделину.
Я смотрела на Давида, и в моей голове билась одна-единственная мысль: в груди моей дочери, которую я целовала сегодня утром, бьётся сердце женщины, спавшей с моим мужем.
Сердце Натальи.
Мёртвой девчонки, которой было девятнадцать.
А потом до меня стало доходить… Были ещё обстоятельства, от которых хотелось спрятаться и закрыться.
- Давид… ты шутишь? - выдохнула я рвано скорее на автомате, чем осознавая всё случившееся: - Нашей дочери пересадили сердце… твоей погибшей любовницы?
