Он поднялся, забрал свою чашку, и я вдруг осознала, что муж уходит. Прямо сейчас. Оставляет меня в этой кухне, где ещё витал запах кофе, который я так и не выпила.
- Что будет, если откажусь? - спросила я в его спину.
Давид обернулся и нахмурил брови.
- Ничего не будет, - пообещал он мне. - Я стану растить сына сам. Мама и сестра помогут.
Он сказал это так просто, что у меня перехватило дыхание. Значит, всё уже решено. И моё согласие - лишь приятный бонус, но не обязательное условие. Он не спрашивал разрешения. Он ставил меня перед фактом - и давал иллюзию выбора.
- Но я надеюсь, ты не откажешься, - добавил Давид тише. - Я буду ждать тебя у матери. Приезжай, когда будешь готова. Познакомишься с Адамом поближе. Он… он хороший малыш, Эми. Тихий. Совсем кроха. Ты поймёшь, когда увидишь его.
Я не ответила.
Шевцов постоял ещё несколько секунд, глядя на меня так, будто ждал чего-то. Может быть, слёз, скандала, или, напротив - молчаливого согласия. Однако я не дала ему ничего из вышеперечисленного.
Тогда Давид развернулся и вышел.
Хлопнула входная дверь, его шаги на крыльце затихли. Взревел мотор машины, и звук растаял в конце улицы.
Я осталась сидеть за столом. Передо мной стояла чашка с остывшим кофе, на который я уставилась так, словно он был ядовитой змеёй.
Уже стемнело, и кухонное окно превратилось в чёрное зеркало, в котором отражалась я сама - бледная, с заострившимися скулами, с волосами, всё ещё влажными после душа, и глазами, в которых застыло что-то остекленевшее.
Я попыталась заплакать - не получилось. Слёзы теперь имелись у меня исключительно для нужных случаев, и я надеялась, что новых причин для истерик в обозримом будущем не появится.
Попыталась встать, но ноги будто приросли к полу. Мир вокруг стал картонным - декорации чужой жизни, в которую я случайно забрела.
Моей дочери пересадили сердце любовницы мужа… Она родила ему, и ребёнка забрала моя свекровь… А мой муж только что предложил сделать вид, что ничего страшного не случилось и мы можем начать всё заново.
Эти мысли крутились в голове, словно на репите…
Раньше я мечтала о тишине - после бесконечного больничного гула, после писка мониторов, приглушённых голосов врачей и плача других матерей в коридоре. Но сейчас молчание дома давило. Заполняло собой все углы, просачивалась под кожу, звенело в ушах.
Я не знала, сколько вот так просидела прежде чем встала, открыла кран с холодной водой и долго смотрела, как она течёт, не решаясь сунуть под струю ледяные пальцы.
Мысль, которая стучала в висках всё это время, наконец оформилась в слова, и я произнесла её вслух - просто чтобы проверить, как она прозвучит в пустой кухне:
- Моей дочери пересадили сердце его любовницы. Моей дочери пересадили сердце молоденькой шлюхи, которая легла под моего мужа…
И наконец из груди моей вырвался истеричный смех, в котором были лишь признаки приближающегося безумия.
А кто бы на моём месте не сошёл с ума, скажите?
***
Давид вышел из дома и остановился на крыльце, вдыхая вечерний воздух. Внутри ещё звенело напряжение - разговор с женой дался ему непросто, хоть он и готовился к нему несколько дней кряду.
Он сел в машину, но заводить двигатель не спешил. Откинулся в кресле, прикрыл глаза.
Почти два года он жил на разрыв. Утром - клиника, дочь, бледное лицо жены, которая смотрела сквозь него уже давно. Вечером - квартира, которую он снимал для Натальи. В этом жилище было тихо, спокойно и его там ждали.
Поначалу это льстило. Девятнадцатилетняя девчонка смотрела на него так, будто он и вправду был богом. Она ловила каждое слово, смеялась его шуткам, не требовала, не обременяла. С ней он забывал о том, что его дочь умирала. Забывал о жене, которая превратилась в тень у больничной койки.
И прежде всего из памяти испарялось всё, что было связано с его собственным бессилием.
Но проходили месяцы, и Давид начал замечать то, чего не хотел. Тишина в съёмной квартире была не уютной, а скорее пустой. Наталья смотрела на него с обожанием, но за этим обожанием не стояло ничего. Она не знала его настоящего - каким он бывает в гневе, каким - в отчаянии. Она любила картинку. Мужчину, который старше, сильнее, богаче, того, кто может решить любую проблему.
Он не любил её. Осознание этого пришло где-то на второй год и уже не отпускало. Наталья была суррогатом. Заменой того тепла, которое исчезло из его брака. Он привязался к ней, заботился, но не любил. И когда она забеременела - а ей нельзя было беременеть по медицинским показаниям, - Давид почувствовал не радость, а глухую, тянущую тревогу.
Она настояла, потому что до безумия хотела этого ребёнка. И он сдался - потому что будущий малыш означал новую жизнь, в которой у него будет сын, наследник. Ради этого стоило перетерпеть. Он был готов жить с Натальей и после родов, хотя понимал: это станет суррогатом вдвойне.
Суррогатная семья с суррогатной любовью.
А потом всё рухнуло.
Роды начались внезапно, на две недели раньше срока. Пока Дав ждал в коридоре - прокручивал в голове мысль: а вдруг это случилось потому, что он Наталью не любил? Впрочем, очень быстро думать об этом стало как-то не к месту. К нему несколько раз выходил врач, который рассказывал о том, что в родах вылезают осложнение за осложнением.
Давид помнил, как сидел на неудобной скамейке и смотрел в стену. За дверью врачи констатировали смерть мозга Натальи, а её сердце всё ещё билось. И тогда в голове у него что-то щёлкнуло. Сердце. Донорское сердце, которого они ждали для Аделины почти полгода и которое никак не находилось. Теперь оно было здесь - в груди женщины, которая только что родила ему сына.
Он набрал номер отца Натальи. Тот выслушал молча - и дал согласие, даже обещал примчаться сразу же…
А потом Давид позвонил в клинику, где находилась его дочь. Сказал трансплантологу, что появился экстренный донор, идеально подходящий по параметрам.
Аделину взяли в операционную тем же вечером.
Он не жалел об этом ни секунды. Сердце Натальи, которое не успело узнать его по-настоящему, теперь билось в груди его дочери.
И это было единственно правильным исходом.
Мать встретила его на пороге, сияющая, как начищенный самовар.
- Давид! А мы только что Адама искупали. Ты бы видел, как он довольно сопел!
Он вошёл в дом, где пахло детской присыпкой и чем-то сладким - кажется, сестра пекла пирог. Янина Борисовна, в свои шестьдесят шесть, выглядела помолодевшей сразу на десяток лет. Внук буквально вдохнул в неё жизнь.
В гостиной, укутанный в голубой плед, спал Адам. Рядом, в кресле, сидела Инга - сестра Давида. Ей было сорок, и рассеянный склероз, которым она страдала уже несколько лет, пока не проявлял себя агрессивно, но решение жить с матерью постоянно было принято в семье без споров. Инга улыбнулась брату тёплой, чуть отстранённой улыбкой.
- Как он? - спросил Давид, глядя на сына.
- Замечательно, - отозвалась мать. - Кушает хорошо, спит спокойно. Золотой ребёнок, а не малыш.
Янина Борисовна засуетилась, наливая сыну чай. Инга перевела взгляд с лица брата на мать и обратно.
- Ты что-то хотел рассказать? - спросила она негромко.
Давид сел за стол, обхватил чашку ладонями. Сделал глоток, потом заговорил:
- Я поговорил с Эмилией.
Мать замерла у стола. Инга опустила руки на колени.
- Рассказал ей? - уточнила Янина Борисовна.
- Да, рассказал всё, - про Наталью, про пересадку. Про Адама.
Повисла пауза. Мать Давида опустилась на стул рядом, поправила скатерть. Если судить по этому жесту, в котором крылась тревога, она переживала очень сильно, и Дав знал, по какому поводу именно.
- И как она отреагировала? - спросила Инга тихо.
- Растеряна, - ответил Давид, пожав плечами. - Но я дал ей время подумать. Она придёт в себя, я её знаю. Она не бросит ребёнка, тем более - моего сына.
Мать поджала губы и на её лице мелькнуло недоверие, щедро замешанное на понимании, что сама Янина Борисовна прежде всего мама нездоровой Инги, которая в ней отчаянно нуждается. А уже потом бабушка Адама…
- Ты уверен, что она сделает правильный выбор? - уточнила она.
- Уверен, - тут же кивнул Давид. - Эмилия - разумная женщина. Она поймёт, что Адам не виноват. И что мы с ней можем начать заново.
Янина Борисовна покачала головой, как бы говоря - ох, не знаю, не знаю. Не знал и Шевцов, но очень надеялся на то, что всё будет так, как нужно ему.
- Я буду ждать её ответа, - сказала наконец мать. - Но, Давид… женщину, которой только что сказали, что у мужа два года была другая, а теперь ещё и младенец на руках - её нужно понять. Не дави на неё.
- Я не давлю, - возразил Давид мрачно.
Мать посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Лишь перевела взгляд на колыбель, где посапывал Адам, и улыбнулась краешком губ.
Давид допил чай и отставил чашку. Тоже посмотрел на сына - маленького, беззащитного, спящего и не знающего, что его самая огромная потеря уже состоялась.
Этот ребёнок уже стоил жизни одной женщине. И теперь Давиду предстояло сделать всё, чтобы он не разрушил жизнь второй.
***
Миновало двое суток с момента, как я узнала жуткую правду.
Я отсчитывала время не по часам, а по обходам врачей - утренний, дневной, вечерний.
Между ними сидела у постели Аделины и смотрела, как вздымается и опускается её грудь. Ровно, спокойно, без той судорожной аритмии, что прежде заставляла меня вздрагивать каждые пять минут.
Врачи повторяли одно и то же: динамика отличная, показатели ровные, сердце приживается.
Сердце.
Я ловила себя на том, что отвожу взгляд от того места на груди дочери, под которым билось оно - чужое, молодое, принадлежавшее девчонке, спавшей с моим мужем. Я не хотела об этом думать, но мысль возвращалась снова и снова, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине.
В клинике было легче. Здесь требовались конкретные действия: поправить подушку, позвать медсестру, ответить на вопросы врача, подержать дочь за руку, когда она просыпалась и была со мной, в реальности. Здесь я была матерью, а не обманутой женой, и это давало хоть какие-то силы.
Домой я возвращалась только ночевать. И каждый раз, вставляя ключ в замок, задерживала дыхание.
В первый день после признания Давида я ходила по дому, как по минному полю. Кухня, где он сидел и спокойно, по-деловому рассказывал мне о второй семье. Гостиная, где он просматривал почту на ноутбуке, пока я в клинике держала Аделину за руку. Наша спальня, в которую он, видимо, приходил только переодеться - и снова уезжал к Наталье.
Я попробовала заснуть в гостевой комнате на первом этаже и не смогла - там было холодно, пахло пылью, и каждый скрип и шорох заставляли меня вздрагивать. В итоге уснула на диване в гостиной, накрывшись пледом, который когда-то вязала свекровь.
Задремала под утро с мыслью, что даже эта вещь теперь пропитана чужим присутствием.
Двое суток я почти ничего не ела. Кофе, яблоко, стакан воды. Открывала холодильник, смотрела на продукты и закрывала обратно - сама потребность в еде казалась бессмысленной, как и всё остальное. Я пока не могла думать о том, как жить дальше. Словно земля разверзлась, поглотила моё прошлое, а будущее ещё не проступило из тумана. Я будто бы висела в какой-то непередаваемой пустоте.
Давид сказал, что даст мне время, и сдержал слово - с той же аккуратной точностью, с какой делал всё остальное. Он молчал, и это было… хорошо.
Я пыталась представить, чем он занят. Сидит у матери, качает на руках сына? Разбирает рабочие документы? Говорит с сестрой о том, что я непременно буду согласна на всё? От мыслей становилось гадко, и я гнала их прочь, но они всё равно возвращались.
На третий день я задержалась в клинике дольше обычного. Аделина провела со мной почти час, даже слабо улыбнулась, и врач подтвердил: опасность миновала, дальше будет только лучше. Я вышла из больницы с чувством, похожим на облегчение, - осторожным, робким, будто дикий зверёк, которого боишься спугнуть.
Такси довезло меня до остановки у нашего загородного посёлка, оставшиеся пятьсот метров я прошла пешком - хотелось немного прогуляться. Вечер был тихий, безветренный, с бледно-розовым закатом, разлитым над крышами. Я вдыхала прохладный воздух и чувствовала, что могу думать не только о той катастрофе, в которую стремительно угодила моя жизнь.
У ворот стояла машина Давида - я приостановилась. Приехал получить ответ? Да, скорее всего, так и есть.
Войдя в дом, почувствовала запах еды - он ударил в нос прежде, чем я разулась. Пахло запечённым мясом, розмарином, чесноком и ещё чем-то сладким - то ли чуть подгоревшим луком, то ли глазурью. В прихожей горел свет, и из кухни доносилась музыка - что-то ненавязчивое, джазовое, из тех треков, что Давид частенько включал фоном.
Сам Шевцов вышел в коридор, вытирая руки кухонным полотенцем. Домашние джинсы, простая футболка, волосы влажные после душа. И улыбка - та самая, которую я когда-то полюбила. Спокойная, уверенная, чуть приподнимающая уголки губ.
- Эми, ты как раз вовремя. Ужин почти готов, - проговорил он.
Я стояла в прихожей и не могла заставить себя шагнуть дальше. Он вёл себя так, будто ничего не произошло. Будто тот разговор был дурным сном, который испарился с рассветом. И я сейчас пройду на кухню, сяду за стол, и мы будем обсуждать планы на выходные.
- Ты надолго? - спросила у Давида, и голос прозвучал хрипло.
- Как ты захочешь, - пожал плечами муж и добавил: - Проходи, еда стынет.
Я, немного помедлив, всё же прошла в сторону кухни и застыла на пороге.
Шевфоц расстарался так расстарался! На столе - две белые тарелки, приборы, бокалы на тонких ножках, запотевшая бутылка белого вина в ведёрке. Посередине - блюдо с мясом, овощи, салат, нарезанный хлеб в плетёной корзинке. И свеча. Настоящая, в стеклянном подсвечнике, с ровным жёлтым язычком пламени.
Последний раз он так сервировал стол лет пять назад, когда мы что-то праздновали. Тогда ещё у нас была семья.
Я опустилась на стул - Давид сел напротив, разлил вино. Поднял бокал в тосте и проговорил:
- За нашу дочь, - сказал он. - За то, что она жива.
Хм… Намёк, едва ли не прямой, на то, что Аделина спасена благодаря его любовнице…
Я не стала отвечать, но глоток из бокала отпила. Вино ударило в голову, несмотря на малое количество - сказывался тот факт, что я ничего толком не ела.
- Как прошёл день? - спросил Давид, беря в руки нож и вилку.
Ну просто умиротворение и семейная идиллия! Гадость…
- Хорошо, - ответила я, пробуя мясо и не чувствуя вкуса.
Если бы Шевцов пожарил на ужин резиновую подошву - для меня эффект был бы примерно такой же.
