Шевцов терпеливо вздохнул, и хоть желваки на его скулах проступили отчётливее, он ответил бесстрастно:
- Да, Эмилия, Аделина жива благодаря Наталье. Можем считать, что счёты моей второй жены перед вами закрыты…
Сознание стало уплывать и вернулось лишь в тот момент, когда я с силой прикусила нижнюю губу. Почти до крови… чтобы только отрезвиться болью.
Я вспомнила, что с неделю назад, когда я была буквально приклеена к клинике, где лежала Ади, моей свекрови подкинули младенца. Тогда Давид занимался этим вопросом и вроде как даже ему удалось пока оставить малыша у своей матери.
Я не особо вникала - мне было не до того, что происходит в чужом доме. И вот теперь я сообразила…
- Тот младенец, которого забрали твоя мама и сестра… Это ведь не какой-то там подкидыш, как вы пытались представить? Это твой сын, да? - выдавила из себя, постигая новую реальность, которая уже казалась душной клеткой.
Давид посмотрел на меня в упор, и я поняла ответ ещё до того, как он произнёс слова:
- Да, это мой сын, Эми. Тот, которого ты мне бы никогда не родила. Но теперь он у нас есть - давай растить Адама вместе.
У меня аж глаз задергался от того, что сказал муж, а с губ сорвался судорожный смех.
В груди моей дочери - сердце любовницы Давида. А моя свекровь растит малыша, которого родила другая. И сейчас Шевцов предлагает мне вдохнуть в нашу семью жизнь вновь и начать делать вид, что мы вместе, и у нас всё хорошо, чтобы… что?
Дать кров и любовь несчастному сиротке, который потерял маму в день своего рождения?
Я смотрела на мужа и не могла понять, кто из нас двоих сошёл с ума. Он предлагал мне это тем же тоном, каким, наверное, озвучивал совету директоров новую стратегию развития: спокойно, уверенно, с непробиваемой логикой человека, который всё уже просчитал.
- Эми, - сказал Давид, и его голос стал мягче.
Он потянулся через стол, но я отдёрнула руку прежде, чем его пальцы коснулись моих.
- Я понимаю, это звучит дико. Но давай посмотрим правде в глаза. Мы оба виноваты в том, что случилось с нашим браком. Ты ушла в болезнь Аделины с головой, я не смог оставаться один. Мы оба наломали дров, но сейчас у нас есть шанс всё исправить.
- Исправить? - переспросила я.
Собственный голос звучал глухо, он больше походил на воронье карканье, а не на привычный тембр.
- Ты завёл вторую семью, родил ребёнка, а теперь предлагаешь мне «исправить»?
- Я предлагаю тебе не разрушать то, что ещё можно сохранить. Адаму нужна семья, Эми. Он потерял мать в день своего рождения. Я не могу бросить его. Но ты… ты можешь стать ему матерью. Настоящей - не той, которая родила, а той, которая вырастит.
- У меня есть дочь, - сказала . - Мне не нужен ещё один ребёнок. Тем более тот, который появился на свет от твоей подстилки!
Клянусь, я не хотела так говорить о той, кого уже не было на этом свете, тем более, что её смерть стала спасением для моей дочери… Но слова сорвались сами - сказывалось моральное напряжение, в котором я пребывала.
Давид помолчал, потом кивнул - медленно, будто принимал мои слова к сведению и не спорил с ними до поры, до времени.
- Хорошо. Я тебя услышал, - произнёс он тоном, в котором сквозили нотки умиротворения.
Он поднялся, забрал свою чашку, и я вдруг осознала, что муж уходит. Прямо сейчас. Оставляет меня в этой кухне, где ещё витал запах кофе, который я так и не выпила.
- Что будет, если откажусь? - спросила я в его спину.
Давид обернулся и нахмурил брови.
- Ничего не будет, - пообещал он мне. - Я стану растить сына сам. Мама и сестра помогут.
Он сказал это так просто, что у меня перехватило дыхание. Значит, всё уже решено. И моё согласие - лишь приятный бонус, но не обязательное условие. Он не спрашивал разрешения. Он ставил меня перед фактом - и давал иллюзию выбора.
- Но я надеюсь, ты не откажешься, - добавил Давид тише. - Я буду ждать тебя у матери. Приезжай, когда будешь готова. Познакомишься с Адамом поближе. Он… он хороший малыш, Эми. Тихий. Совсем кроха. Ты поймёшь, когда увидишь его.
Я не ответила.
Шевцов постоял ещё несколько секунд, глядя на меня так, будто ждал чего-то. Может быть, слёз, скандала, или, напротив - молчаливого согласия. Однако я не дала ему ничего из вышеперечисленного.
Тогда Давид развернулся и вышел.
Хлопнула входная дверь, его шаги на крыльце затихли. Взревел мотор машины, и звук растаял в конце улицы.
Я осталась сидеть за столом. Передо мной стояла чашка с остывшим кофе, на который я уставилась так, словно он был ядовитой змеёй.
Уже стемнело, и кухонное окно превратилось в чёрное зеркало, в котором отражалась я сама - бледная, с заострившимися скулами, с волосами, всё ещё влажными после душа, и глазами, в которых застыло что-то остекленевшее.
Я попыталась заплакать - не получилось. Слёзы теперь имелись у меня исключительно для нужных случаев, и я надеялась, что новых причин для истерик в обозримом будущем не появится.
Попыталась встать, но ноги будто приросли к полу. Мир вокруг стал картонным - декорации чужой жизни, в которую я случайно забрела.
Моей дочери пересадили сердце любовницы мужа… Она родила ему, и ребёнка забрала моя свекровь… А мой муж только что предложил сделать вид, что ничего страшного не случилось и мы можем начать всё заново.
Эти мысли крутились в голове, словно на репите…
Раньше я мечтала о тишине - после бесконечного больничного гула, после писка мониторов, приглушённых голосов врачей и плача других матерей в коридоре. Но сейчас молчание дома давило. Заполняло собой все углы, просачивалась под кожу, звенело в ушах.
Я не знала, сколько вот так просидела прежде чем встала, открыла кран с холодной водой и долго смотрела, как она течёт, не решаясь сунуть под струю ледяные пальцы.
Мысль, которая стучала в висках всё это время, наконец оформилась в слова, и я произнесла её вслух - просто чтобы проверить, как она прозвучит в пустой кухне:
- Моей дочери пересадили сердце его любовницы. Моей дочери пересадили сердце молоденькой шлюхи, которая легла под моего мужа…
И наконец из груди моей вырвался истеричный смех, в котором были лишь признаки приближающегося безумия.
А кто бы на моём месте не сошёл с ума, скажите?
***
Давид вышел из дома и остановился на крыльце, вдыхая вечерний воздух. Внутри ещё звенело напряжение - разговор с женой дался ему непросто, хоть он и готовился к нему несколько дней кряду.
Он сел в машину, но заводить двигатель не спешил. Откинулся в кресле, прикрыл глаза.
Почти два года он жил на разрыв. Утром - клиника, дочь, бледное лицо жены, которая смотрела сквозь него уже давно. Вечером - квартира, которую он снимал для Натальи. В этом жилище было тихо, спокойно и его там ждали.
Поначалу это льстило. Девятнадцатилетняя девчонка смотрела на него так, будто он и вправду был богом. Она ловила каждое слово, смеялась его шуткам, не требовала, не обременяла. С ней он забывал о том, что его дочь умирала. Забывал о жене, которая превратилась в тень у больничной койки.
И прежде всего из памяти испарялось всё, что было связано с его собственным бессилием.
Но проходили месяцы, и Давид начал замечать то, чего не хотел. Тишина в съёмной квартире была не уютной, а скорее пустой. Наталья смотрела на него с обожанием, но за этим обожанием не стояло ничего. Она не знала его настоящего - каким он бывает в гневе, каким - в отчаянии. Она любила картинку. Мужчину, который старше, сильнее, богаче, того, кто может решить любую проблему.
Он не любил её. Осознание этого пришло где-то на второй год и уже не отпускало. Наталья была суррогатом. Заменой того тепла, которое исчезло из его брака. Он привязался к ней, заботился, но не любил. И когда она забеременела - а ей нельзя было беременеть по медицинским показаниям, - Давид почувствовал не радость, а глухую, тянущую тревогу.
Она настояла, потому что до безумия хотела этого ребёнка. И он сдался - потому что будущий малыш означал новую жизнь, в которой у него будет сын, наследник. Ради этого стоило перетерпеть. Он был готов жить с Натальей и после родов, хотя понимал: это станет суррогатом вдвойне.
Суррогатная семья с суррогатной любовью.
А потом всё рухнуло.
Роды начались внезапно, на две недели раньше срока. Пока Дав ждал в коридоре - прокручивал в голове мысль: а вдруг это случилось потому, что он Наталью не любил? Впрочем, очень быстро думать об этом стало как-то не к месту. К нему несколько раз выходил врач, который рассказывал о том, что в родах вылезают осложнение за осложнением.
Давид помнил, как сидел на неудобной скамейке и смотрел в стену. За дверью врачи констатировали смерть мозга Натальи, а её сердце всё ещё билось. И тогда в голове у него что-то щёлкнуло. Сердце. Донорское сердце, которого они ждали для Аделины почти полгода и которое никак не находилось. Теперь оно было здесь - в груди женщины, которая только что родила ему сына.
Он набрал номер отца Натальи. Тот выслушал молча - и дал согласие, даже обещал примчаться сразу же…
А потом Давид позвонил в клинику, где находилась его дочь. Сказал трансплантологу, что появился экстренный донор, идеально подходящий по параметрам.
Аделину взяли в операционную тем же вечером.
Он не жалел об этом ни секунды. Сердце Натальи, которое не успело узнать его по-настоящему, теперь билось в груди его дочери.
И это было единственно правильным исходом.
Мать встретила его на пороге, сияющая, как начищенный самовар.
- Давид! А мы только что Адама искупали. Ты бы видел, как он довольно сопел!
Он вошёл в дом, где пахло детской присыпкой и чем-то сладким - кажется, сестра пекла пирог. Янина Борисовна, в свои шестьдесят шесть, выглядела помолодевшей сразу на десяток лет. Внук буквально вдохнул в неё жизнь.
В гостиной, укутанный в голубой плед, спал Адам. Рядом, в кресле, сидела Инга - сестра Давида. Ей было сорок, и рассеянный склероз, которым она страдала уже несколько лет, пока не проявлял себя агрессивно, но решение жить с матерью постоянно было принято в семье без споров. Инга улыбнулась брату тёплой, чуть отстранённой улыбкой.
- Как он? - спросил Давид, глядя на сына.
- Замечательно, - отозвалась мать. - Кушает хорошо, спит спокойно. Золотой ребёнок, а не малыш.
Янина Борисовна засуетилась, наливая сыну чай. Инга перевела взгляд с лица брата на мать и обратно.
- Ты что-то хотел рассказать? - спросила она негромко.
Давид сел за стол, обхватил чашку ладонями. Сделал глоток, потом заговорил:
- Я поговорил с Эмилией.
Мать замерла у стола. Инга опустила руки на колени.
- Рассказал ей? - уточнила Янина Борисовна.
- Да, рассказал всё, - про Наталью, про пересадку. Про Адама.
Повисла пауза. Мать Давида опустилась на стул рядом, поправила скатерть. Если судить по этому жесту, в котором крылась тревога, она переживала очень сильно, и Дав знал, по какому поводу именно.
- И как она отреагировала? - спросила Инга тихо.
- Растеряна, - ответил Давид, пожав плечами. - Но я дал ей время подумать. Она придёт в себя, я её знаю. Она не бросит ребёнка, тем более - моего сына.
Мать поджала губы и на её лице мелькнуло недоверие, щедро замешанное на понимании, что сама Янина Борисовна прежде всего мама нездоровой Инги, которая в ней отчаянно нуждается. А уже потом бабушка Адама…
- Ты уверен, что она сделает правильный выбор? - уточнила она.
- Уверен, - тут же кивнул Давид. - Эмилия - разумная женщина. Она поймёт, что Адам не виноват. И что мы с ней можем начать заново.
Янина Борисовна покачала головой, как бы говоря - ох, не знаю, не знаю. Не знал и Шевцов, но очень надеялся на то, что всё будет так, как нужно ему.
- Я буду ждать её ответа, - сказала наконец мать. - Но, Давид… женщину, которой только что сказали, что у мужа два года была другая, а теперь ещё и младенец на руках - её нужно понять. Не дави на неё.
- Я не давлю, - возразил Давид мрачно.
Мать посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Лишь перевела взгляд на колыбель, где посапывал Адам, и улыбнулась краешком губ.
Давид допил чай и отставил чашку. Тоже посмотрел на сына - маленького, беззащитного, спящего и не знающего, что его самая огромная потеря уже состоялась.
Этот ребёнок уже стоил жизни одной женщине. И теперь Давиду предстояло сделать всё, чтобы он не разрушил жизнь второй.
***
Миновало двое суток с момента, как я узнала жуткую правду.
Я отсчитывала время не по часам, а по обходам врачей - утренний, дневной, вечерний.
Между ними сидела у постели Аделины и смотрела, как вздымается и опускается её грудь. Ровно, спокойно, без той судорожной аритмии, что прежде заставляла меня вздрагивать каждые пять минут.
Врачи повторяли одно и то же: динамика отличная, показатели ровные, сердце приживается.
Сердце.
Я ловила себя на том, что отвожу взгляд от того места на груди дочери, под которым билось оно - чужое, молодое, принадлежавшее девчонке, спавшей с моим мужем. Я не хотела об этом думать, но мысль возвращалась снова и снова, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине.
В клинике было легче. Здесь требовались конкретные действия: поправить подушку, позвать медсестру, ответить на вопросы врача, подержать дочь за руку, когда она просыпалась и была со мной, в реальности. Здесь я была матерью, а не обманутой женой, и это давало хоть какие-то силы.
Домой я возвращалась только ночевать. И каждый раз, вставляя ключ в замок, задерживала дыхание.
В первый день после признания Давида я ходила по дому, как по минному полю. Кухня, где он сидел и спокойно, по-деловому рассказывал мне о второй семье. Гостиная, где он просматривал почту на ноутбуке, пока я в клинике держала Аделину за руку. Наша спальня, в которую он, видимо, приходил только переодеться - и снова уезжал к Наталье.
Я попробовала заснуть в гостевой комнате на первом этаже и не смогла - там было холодно, пахло пылью, и каждый скрип и шорох заставляли меня вздрагивать. В итоге уснула на диване в гостиной, накрывшись пледом, который когда-то вязала свекровь.
Задремала под утро с мыслью, что даже эта вещь теперь пропитана чужим присутствием.
