Верховцева. Бесприданница со стажем
Анна Одувалова
Я была лучшей в своей сфере. Меня уважали и боялись в прошлой жизни, но я очнулась в теле забитой воспитанницы пансиона в мире, так похожем на наш, но навечно застывшем в прошлом. Здесь есть магия, тайны и оживают древние легенды.
И тут моей жизни угрожает опасность.
Кто пытается избавиться от никому ненужной сироты?
Я должна это выяснить, если хочу воспользоваться вторым шансом, который мне дала жизнь. Я верну себе все, что потеряла, пусть и в непривычных условиях. Ведь несгибаемая сила воли, ум и целеустремленность одинаковы во всех мирах. А тут у меня в качестве бонуса есть магия.
Убийца ближе, чем мне кажется.
Причина весомее, чем я ожидала.
Анна Одувалова
Верховцева. Бесприданница со стажем
Глава 1
— Да, она… это она. На мать свою покойную весьма похожа, — услышала я сквозь странную, давящую пустоту и тотчас резко открыла глаза, приподнимаясь.
Низкое небо заволокло тучами, редкие капли дождя падали на лицо, а ветер шуршал свежими только распустившимися листьями на деревьях. От этого атмосфера казалась особенно тяжелой и гнетущей.
Послышался визг, сдавленный женский вскрик, но мужчина, склонившийся надо мной, сохранил абсолютное спокойствие. Просто приподнял бровь в вопросительном жесте и отстранился.
Он был хорош собой. Лет тридцати пяти, холеный, с холодными серыми глазами и весьма странно одетый. Серый фрак с воротником, отороченным бархатом, темно-синий жилет и под ним еще один — белый из плотной ткани, от которого выглядывал только воротничок и тонкая белоснежная сорочка. На голове высокий черный цилиндр со слегка завернутыми кверху полями.
— Восстала! — раздалось чье-то испуганное. — Покойница-то восстала!
«Какая такая покойница?» — подумала я, пытаясь сесть и только теперь осознавая, что кровать, на которой я лежала, была узкой, находилось в каком-то странном углублении и до неприличия напоминала гроб. Взгляд мой упал вниз… и остановился: уже сбившийся на бок саван, подвенечное платье, белое, словно первый снег, и худые бледные руки, все еще судорожно сжимающие крест.
Что! Черт возьми! Здесь! Происходит?!
Я обвела взглядом окрестности и обомлела. Гроб, в котором мне довелось очнуться, стоял на краю погоста возле небольшой хорошо известной мне церкви. Вокруг виднелись знакомые и чужие лица: вон наша госпожа начальница, Анна Ильинишна, вон воспитанницы пансионата, почти всех я знала лично, наш приходской священник отец Сергий, земский доктор, растерянно сжимающий в руках походный саквояж.
Воспоминания возвращались ко мне медленно, словно сквозь густой туман. Но я знала: меня зовут Верховцева Софья Михайловна, тысяча восемьсот тринадцатого года от Рождества Христова. Я помнила и это место, и свое падение с лестницы, которое было до того неожиданным и отчего-то подробности терялись в памяти. Но помнила я и другое — то, что не могло уместиться в сознании восемнадцатилетней пансионерки Софьи.
От мыслей меня отвлек подскочивший ко мне батюшка, с выражением ужаса и решимости на лице, щедро плеснувший в меня святой водой из медной чаши.
— Изыди, нечисть окаянная! Изыди! — воскликнул он, потрясая кадилом.
Я вздрогнула, невольно выпустив из рук крест, и прикрыла лицо ладонями, чувствуя, как студеная влага стекает за воротник платья. Заметила краем глаза, как мужчина во фраке вздрогнул и поморщился, словно это ему в лицо святой водой плеснули, и был, он при этом, как минимум, черт!
— Да что вы, батюшка! — сказала я, стараясь придать голосу твердость. — Не померла я! Живая!
Голос этот был чужим, слишком молодым и высоким. Твердость ему не придавалась. Принадлежал он Софье, но вот только «я» помнила себя совершенно иной. У меня было другое имя, другой мир и, кажется, иная судьба. Я прожила долгую, хорошую жизнь… там. И там, похоже, я действительно умерла, прямо посреди очень важного совещания, за неделю до своего шестидесятилетия. И ведь каковы мерзавцы: обворовывали мою компанию, а я и наказать никого не успела, выходит! Или успела… там я всегда успевала наказывать. А вот кем я была здесь, еще предстояло разобраться.
Думать о прошлой жизни было некогда. Вокруг поднялся невообразимый шум. Знамо ли дело! Барышня из гроба восстала и пойди пойми, нежить это хитрая или просто чуть по случайности не похоронили. Я понимала: и то, и другое нехорошо и грозит пансионату серьезными проблемами.
После батюшки подскочил лекарь, но от осмотра прямо в гробу мне удалось отбрыкаться, к немалому его неудовольствию.
— Помилуйте, Константин Львович! — строго шикнула на него Анна Ильинишна, поджав губы. — Надобно же и место знать. Справим барышню в лазарет, там и осмотрите. Хотя не понимаю, к чему эта надобность? Пришла в себя, жалоб не имеет. А вам все неймется!
— Но как же без осмотра-то? Случай для науки прелюбопытнейший!
— Константин Львович! Прошу вас, прыть уймите!
С погоста меня сперва хотели нести прямо в гробу, и, признаться, я не видела в ничего предосудительного. Удобно даже. Однако окружающие придерживались иного мнения. Директриса тотчас велела послать за носилками.
— Да я сама дойду, не извольте беспокоиться… — пискнула я тонким, чужим голосом, с горечью осознавая, что над ним придется изрядно поработать, дабы он обрел должную твердость.
— Лежи уж! — отмахнулась Анна Ильинишна таким тоном, что прекословить не смел никто. Вот у нее с голосом проблем не было никогда. Я послушно рухнула обратно в гроб, а директриса лишь тяжело вздохнула и покачала головой.
Незнакомый господин, на которого засматривались решительно все наши пансионерки, усмехнулся. Мне на миг почудилось, будто глаза его вспыхнули золотом и в них прорезался вертикальный, кошачий зрачок. Я поспешно зажмурилась, тряхнула головой, и наваждение исчезло, словно его и не было.
Дождь тем временем усилился: мелкий, пронизывающий до костей, больше напоминающий осенний, нежели подходящий для весны. Я натянула саван повыше, кутаясь в грубое полотно, и отчаянно пожалела, что поблизости нет ни одного зеркала. Мне было до ужаса интересно, как я теперь выгляжу. Впрочем, судя по рукам и воспоминаниям лет на сорок младше, чем была, а все остальное не столь принципиально. И с некрасивой наружностью, если что, проживу. В прошлой жизни я красавицей не слыла, и ничего — состояние сколотила, люди меня уважали. А это куда важнее смазливого личика. Красота вянет, а репутация остается.
Пока все вокруг суетились, кто крестился, кто ахал, кто бегал за носилками, я из-под опущенных ресниц внимательно наблюдала за окружающими людьми, пытаясь образ каждого воскресить в памяти Софьи.
Несколько девушек явно нервничали. Они держались близко друг к другу и перешептывались. Одинаковые камлотовые платья, как и у других воспитанниц, строгая осанка и аккуратно прибранные волосы. К внешнему виду в пансионате относились очень строго. Анастасия Рудышкина, Елена Данилова, Лариса Лачинова.
За безупречными манерами скрывалось гнилое нутро. Меня эта троица изводила лет с восьми, как только в пансионате появилась Лариса, которая объединила вокруг себя девочек, создавая свиту, которая подчинялась ей беспрекословно.
Софья с ними справиться не могла. Но это потому, что у нее не было меня.
Моя новая сущность воспоминания подкидывала мне не все сразу, а дозировано, когда они были необходимы в контексте. Вот сейчас я осознала, что подруг в пансионате у Софьи и не было — она слыла барышней нервной, глуповатой и склонной к истерикам. Те, кто не травил ее исподтишка, просто сторонились.
Исключение составляла худенькая, болезненная Лилечка, но она от чахотки умерла еще прошлой зимой. Неплохие отношения складывались с Марией Головлиной, но та тоже была девушкой необщительной, и дружбы с ней не вышло, Софья симпатизировала Полине Околышевой, но та не горела желанием общаться и, вообще, кажется, была на что-то обижена, но сейчас смотрела с интересом, сжимая в руках кружевной платок. Было еще несколько девочек с которыми у Софьи были конфликты.
То есть поспособствовать падению с лестницы мог кто угодно. Вопрос зачем? Кому могла помешать безобидная истеричка? Но помешала же! Тело помнило слишком хорошо: Софья была не очень умной, забитой, но отнюдь не неуклюжей.
Меня переложили из гроба на носилки. Директрисе помогал доктор и несколько воспитанниц, у которых дрожали руки, что не мешало одной из них украдкой ущипнуть меня за бок.
Я чуть не вскрикнула, но вовремя прикусила губу, и не зря. Лариса выдала себя удивленным взглядом. «Вот ведь крыса мелкая», — злобно подумала я и тотчас же почувствовала угрызения совести и липкий страх, принадлежащие Софье. Та привыкла терпеть и не смела перечить обидчицам. Но этот недостаток, мы с ней на исправим, раз уж так сложилось, что я вынужден продолжить ее жизнь! Что-что, а уж с обидчиками, я разбираться я умею.
Очень странный у нас с Софьей получился симбиоз: я ощущала сразу себя и собой, и ею. Но у меня опыта было поболее и характер пожестче, поэтому сознание Софьи почти угасло, оставляя мне воспоминания и телесные реакции.
Они-то и подвели. Когда меня усадили на носилках в лазарете, мы с моим новым телом решили отъехать в обморок. Пресквернейшие, я вам скажу, ощущения. И неожиданные. В прошлой жизни испытывать мне их не доводилось. Надо с этим что-то делать. Если стану отключаться в любой непонятной ситуации, полжизни пройдет мимо, а меня такое решительно не устраивает. Раз судьба и Господь Бог дали мне второй шанс, надо использовать его по полной, а не в обмороках валяться почем зря.
Пришла в себя я от резкого запаха нашатыря. Открыла глаза и замычала, пытаясь отмахнуться от доктора и вонючего пузырька, который тот настойчиво совал мне под нос. Вот что за изверг такой?
— Ну, очнулась, слава богу! — сказал он с видимым облегчением и отстранился. Вместе с ним развеялась и вонь. — Я уж думал, снова на погост нести придется.
— Не надо на погост, — пробормотала я, инстинктивно пятясь к изголовью кровати.
— Константин Львович… — раздался у него за спиной глубокий бархатный голос, принадлежащий женщине. — Не пугайте девочку. Она и так страху натерпелась. На-ка, Софьюшка.
Доктора оттеснила высокая, статная женщина в черном строгом платье. Некогда смоляные, тронутые сединой волосы были убраны в высокую аккуратную прическу, а на смуглом лице выделялись неестественные, словно залитые тьмой глаза. «Колдунья-врачевательница», — услужливо подсказало сознание.
— Акулина Павловна! — Доктор поморщился. — Снова вы со своими травками и антинаучностью.
— Этой антинаучностью еще наши деды и прадеды больных на ноги ставили… а от вашей научности пациенты мрут как мухи! — парировала она, не повышая голоса, но с такой уверенностью, что спорить делалось бесполезно.
— Да как вы смеете! — надулся доктор, багровея, но Акулина Павловна его проигнорировала, приблизившись к кровати с чашкой, от которой исходил пряный, чуть горьковатый запах трав.
Пожалуй, этому отвару я доверяла больше, чем доктору. Не знаю, была ли это моя интуиция или опыт Софьи.
Когда потянулась за чашкой, наши пальцы с Акулиной Павловной соприкоснулись, и она вздрогнула. Чернота полностью затопила ее глаза, и женщина тихо пробормотала:
— Софьюшка… как же так-то?..
И я отчетливо поняла: она знает. Ну или, по крайней мере, догадывается о том, что перед ней не Софья.
Я испуганно сжалась, не понимая, что меня ждет, но Акулина Павловна отстранилась, чуть тише и тверже сказав самой себе:
— Ну, может, так оно и лучше.
От снадобья меня стало клонить в сон, и я бы, наверное, выронила чашку, но у меня ее из рук забрала колдунья. Мир перед закрывающимися глазами поплыл, и я погрузилась в забытье: нечто среднее между сном и бодрствованием, когда тело отдыхает, а разум где-то блуждает, изредка отмечая изменения в окружающей обстановке.
Голоса доносились словно из-под толстого слоя ваты, но слова я разбирала отчетливо, как и хлопок двери, сообщивший о визите гостей.
— Андрей Григорьевич, ну куда вы? — услышала я то ли обеспокоенный, то ли раздраженный голос Анны Ильинишны. — Ну спит барышня. Неужели не видите?
— Я забираю Софью из пансионата, — безапелляционно заявил Андрей Григорьевич и я насторожилась.
— Ну о чем вы говорите? Она девочка впечатлительная, истеричная, а тут такой стресс. Дайте хоть в себя прийти. Да и как же я ее отпущу? Несовершеннолетняя, с незнакомым мужчиной! Я несу ответственность за воспитанниц. А тут и документы нужно оформить, а как это сделаешь?
— Я искал ее восемнадцать лет, — голос у Андрея Григорьевича был глухой и твердый. — Вот нашел и должен отвезти к ее семье! В пансионате, по всей видимости, находиться ей небезопасно.
— Но, помилуйте, у меня кроме вашего слова доказательств никаких нет. Вы же не родственник, мы даже ритуал крови провести не можем, чтобы на основе его доказать родство и, следовательно правдивость ваших слов!
— Я предоставил вам соответствующие документы!
— Да что мне те документы? Девиц в пансионате много! А пансионатов по России матушке? А ну как не она это? Ошибемся мы с вами, а расхлебывать мне в одиночку все придется. Вот привезите кого-нибудь из родственников и все будет чин по чину. Именно об этом мы с вами договаривались на прошлой встрече. Разве не так? Ну или ждите до конца месяца. Двадцать седьмого мая у Софьи день рождения, ей исполнится восемнадцать, и везите куда хотите. Но тут уж ее согласие нужно.
— Ей уже восемнадцать тринадцатого марта стукнуло, — упрямо заметил тот, кого называли Андреем Григорьевичем.
— Так все с ваших слов! — отрезала начальница. — Откуда ж я знаю? Нашли Софью у дверей приюта двадцать седьмого мая. Так и записали. Раньше не отпущу, только через официальную процедуру. Но сами понимаете: даже если вы дядюшку ее привезете, пока суть да дело, время-то и выйдет. Андрей Григорьевич, вы же разумный человек. Мы при прошлой встрече с вами обо всем договорились. Ну что поменялось?
— То, что Софья погибла, — глухо ответил он. — И больше я рисковать не могу.
— Ну так воскресла же! — Логика Анны Ильинишны была непробиваемой.
— А если второй раз случится? — стоял на своем Андрей Григорьевич.
— На все, конечно, воля Господа, но помилуйте, с чего бы молодой здоровой барышне второй раз умирать? По лестницам поаккуратнее ходить будет, и все.
Я слушала этот странный разговор с закрытыми глазами, и чувствовала, как внутри меня медленно закипает любопытство. Кто такой Андрей Григорьевич? Какая еще семья? И почему он искал Софью восемнадцать лет? Вопросов становилось все больше, а ответов пока не было никаких.
— Глаз с нее не спускайте! — Андрей Григорьевич наконец, к моему глубочайшему разочарованию, сдался. Идея уехать отсюда с посторонним человеком, который Софью не знал до ее гибели, нравилась мне куда больше, чем оставаться в пансионате на целый месяц. Боюсь, актриса из меня выйдет неважнецкая — слишком я привыкла говорить прямо, а тут притворяйся, да еще и с истеричностью и кротостью, с которыми непременно возникнут проблемы.
— Не извольте беспокоиться, Андрей Григорьевич! — Голос Анны Ильинишны звучал непривычно мягко и услужливо.
— Если с Софьей что-нибудь случится, я от вашего заведения камня на камне не оставлю! Понятно? Вы возможности мои знаете.
— Наслышаны, — с удивительной для нее кротостью отозвалась начальница пансионата.
Незваные гости вышли из лазарета. Шаги их затихли в коридоре, и наступила тишина. Я осталась лежать в одиночестве и думать о вечном.
Мне совершенно не нравилась ситуация, в которой я оказалась. Интуиция, которая подвела меня только раз в жизни (и то не подвела, а я сама ее проигнорировала и на обследование не легла) теперь вопила об опасности.
Я не верила, что появление в пансионате незнакомца, который искал Софью, и трагическая случайность, приведшая к ее гибели, никак не связаны. А посему надобно быть осторожнее.
Я выползла из-под одеяла. Лежала я в том же виде, в каком меня достали из гроба: волосы расплетены, подвенечное платье изрядно помялось, туфли, правда, сняли и убрали куда-то. Босиком было холодновато, но не критично.
Я накрыла подушку одеялом, подсобрала его так, чтобы издалека было похоже на человеческое тело, и на цыпочках выскользнула за дверь, прихватив с тумбочки тлеющую свечу. Половицы скрипнули под ногами, но, к счастью, не слишком громко.
