Сбегать я, конечно, не планировала. Это было бы глупо: мира я не знаю, ни денег, ни умений, ни навыков обхождения с людьми у меня нет. А в пансионате пока относительно спокойно — есть еда и кров. Да и пытаются меня убить или так, случайность вышла, еще предстоит узнать.
Глава 2
Коридор был темным и пустым. Я осторожно ступала по дощатому полу, стараясь, чтобы старые половицы не скрипели под ногами.
Тусклый, подрагивающий огонек свечи освещал лишь маленький островок передо мной; стены коридора тонули в липкой темноте, но я знала, что они оклеены модными ныне бумажными обоями с бледно-голубыми цветами. Их доставили два года назад, когда случилось великое событие. Тогда Анна Ильинишна привозила в пансионат ее сиятельство княгиню Белозерскую, которая прониклась талантами и кротостью воспитанниц и пожаловала нам средства на ремонт. И он даже был сделан, причем в рекордные сроки, ибо ее сиятельство пожелала лично присутствовать на приемке здания. Как тогда радовались девочки! Как гордились обновленными стенами и свежей краской!
Я шла по знакомым, погруженным в тишину коридорам и вспоминала все больше.
После отбоя воспитанницам строжайше запрещалось покидать комнаты, и я знала: если меня поймают, наказание будет суровым. Только вот моему альтер эго из двадцать первого века на наказания было, мягко говоря, наплевать, но Софья боялась. Это ощущалось очень странно: внутренне я оставалась спокойна, однако руки, сжимающие подсвечник, дрожали, а сердце колотилось где-то в горле, словно пойманная птица. Надеюсь, тело справится с паникой и не рухнет в обморок прямо посреди коридора. Падать на дощатый пол и валяться на проходе, пока кто-то не запнется — перспектива не из приятных.
Где-то вдали хлопнула дверь, и мы с телом дружненько подпрыгнули. Тело еще хотело заорать, но я взяла себя в руки и не позволила. Дунула на свечку, погасив огонек, и вжалась в стену, стараясь слиться с обоями. Память услужливо подсказала, что неподалеку находится кабинет Анны Ильиничны; вот ей-то после отбоя попадаться совсем не хотелось. Я затаила дыхание, прислушиваясь к шагам, но ничего не услышала.
Выждав несколько томительно долгих минут (каждая из них казалась вечностью), я сделала несколько осторожных шажков и влетела прямиком в мужскую фигуру, неожиданно показавшуюся из-за поворота. Я успела заметить лишь темный силуэт и холодный блеск запонок, почувствовать запах дорогого табака.
Тут мы с Софьей оказались одного мнения: вскрикнули, и мир перед глазами погас. Я только успела подумать: «Как же это некстати!» — и провалилась в липкую, беспросветную тьму, чувствуя, как чьи-то сильные руки подхватывают меня, не позволив упасть.
В себя я пришла достаточно быстро, и едва не лишилась чувств вновь, стоило открыть глаза. Но на этот раз тело, к моему удивлению, не поняло моего страха: сердце не зашлось, дыхание не перехватило. Из этого я сделала неожиданный, но довольно утешительный вывод: в этом мире, куда я угодила, светящиеся янтарные глаза у симпатичных джентльменов — вещь если не обыденная, то, по крайней мере, не вызывающая паники у излишне впечатлительной пансионерки.
Я лежала на полу. Было неудобно, жестко. Надо мной, обеспокоенно нахмурившись, склонился Андрей Григорьевич. В коридоре хоть и было темно, но мужчину я смогла разглядеть хорошо и описать его можно было одним словом породистый. Софья, как ни странно, не смущалась. Я чувствовала волнение, но это был скорее страх, нежели душевный трепет. Непонятно, впрочем, может быть, для юной барышни мужчина казался слишком взрослым? А мне вот он казался очень даже привлекательным.
— Софья Михайловна, с вами все хорошо? Как вы тут очутились? — спросил он тихо, но настойчиво.
— Я… — начала я оправдываться, ведомая инстинктами Софьи, но вовремя себя сдержала. Вместо этого произнесла, стараясь, чтобы голос звучал уверенно: — Вы напугали меня. Помогите подняться.
Юный, слегка дрожащий голос, который так и норовил сорваться, определенно смягчил безапелляционный начальственный тон. Андрей Григорьевич послушно подал мне руку и, поднимаясь, я с превеликой радостью заметила, что ни спину не прострелило, ни колени не скрипнули. «Боже, спасибо тебе за этот бонус, — мысленно возблагодарила я. — Это тело я буду беречь и зарядку по утрам начну делать, как и в прошлой жизни. Иначе какой смысл в новом шансе, если не пользоваться им по-человечески?»
— Вы заблудились, Софья? — спросил он, чуть склонив голову набок, и в его голосе послышалась легкая, едва уловимая усмешка.
Я давно заметила в своей предыдущей жизни, что если не отвечать людям прямо, они в большинстве случаев сами придумывают удобный для себя ответ, и остается только подтвердить его, согласно кивнув. Так я и сделала: молча опустила глаза к полу.
Сознание Софьи — та его часть, что еще теплилась где-то глубоко внутри, отчаянно вопило о недопустимости оставаться с мужчиной наедине в темном коридоре, это опасно, в конце концов. Но флегматичная, обогащенная разнообразным опытом часть моей души не давала мне испуганно сбежать. Мне было интересно, кто же такой этот Андрей Григорьевич, и глаза его янтарные меня тоже отчаянно интересовали. Память Софьи, впрочем, услужливо подкидывала какую-то совершеннейшую ересь: внутренний голос где-то в глубине души отчаянно вопил: «Колдун это черный! Как есть колдун! Всамделишный! Бежать от него надо, пока не заморочил напрочь!»
Но черный колдун на государственной службе был один, и я решительно не понимала, чего ему от меня может быть нужно. Да и имя и отчество я не знала достоверно, но лишь один колдовской род всегда верой и правдой служил государю императору испокон веков. Не может же быть он?
— Софья, с вами все хорошо? — подозрительно поинтересовался мужчина, и я с запозданием поняла, что стою, уставившись в одну точку, и пребываю в глубокой задумчивости, что выглядит весьма странно.
С другой стороны, это вполне в духе истеричной барышни, недавно воскресшей и склонной к обморокам. Андрей Григорьевич, наверное, считает меня малахольной дурочкой. Что ж, это и не худший вариант, пусть так думает и дальше, проще списать и другие странности в поведении.
— Повело что-то, — ответила я, скромно улыбнувшись, но мужчина взглянул на меня так подозрительно, что я сразу сделала вывод: кроткие улыбки — это не мое. Наверное, не стоит и пытаться.
Андрей Григорьевич тем временем наклонился, поднял с пола валяющийся подсвечник со свечой и зажег фитилек, просто коснувшись его кончиками пальцев. Никаких спичек, но живой огонек вспыхнул тот же миг. Это действие, совершенное с обыденной неспешностью, едва не отправило меня в глубочайший обморок снова, но я взяла себя в руки. Мужчина вел себя так, словно ничего не произошло, и я благоразумно решила не акцентировать внимание на этой детали. Тем более, воспоминания Софьи услужливо подтвердили: да, магия в этом мире есть. А уж у черных колдунов особенно. Какой же колдун без магии?
— Пойдемте в лазарет, — сказал он, и в голосе его промелькнула легкая укоризна. — Как вы из-под присмотра Акулины Павловны сбежали?
— Не припомню что-то… — ответила я, стараясь придать голосу максимум слабости и беспомощности. И, как ни странно, такая откровенная ложь не вызвала у него ничего, кроме сочувствующего взгляда. Правда, полагаю, сочувствовал Андрей Григорьевич не столько моему состоянию, сколько моему скудоумию.
— Софья Михайловна, — начал он, и голос его стал серьезнее, — полагаю, Анна Ильинишна рассказывала вам о том, что я друг вашего отца. И искал вас почти восемнадцать лет…
Мужчина сделал паузу, видимо, ожидая моей реакции. Я же скромно потупилась, разглядывая босые, уже изрядно замерзшие пальцы. Надо было все же в лазарете поискать свою обувь.
Не дождавшись вменяемого ответа, Андрей Григорьевич слегка вздохнул и продолжил:
— Я хотел забрать вас, но, не являясь кровным родственником, не могу этого сделать. Однако во Владимирской губернии живет ваш дядюшка с семьей, и наследство у вас есть, хоть и небогатое, но с таким приданым можно найти достойную партию. Поэтому, как только вам исполнится восемнадцать, я заберу вас и отвезу к родственникам.
— Хорошо, — послушно заметила я, и снова поймала на себе его подозрительный взгляд. Анна Ильинишна, вопреки его словам, не говорила с Софьей ни о каком дядюшке, но я пока не была уверена, что хочу доносить эту информацию до Андрея Григорьевича. Лучше придержать ее при себе. Не сказать бы, чтобы я этому персонажу верила. Я просто была подозрительна, а Софья, как и любая благовоспитанная барышня, настороженно относилась к колдунам, пусть и при государственном чине.
— Признаться, ваша неожиданная кончина сильно расстроила и обеспокоила меня, — сказал он мягче, даже практически поверила. — Я за вас волнуюсь. Вдруг в этом месте вас подстерегает опасность?
— Не переживайте, бывает, — отозвалась я с легкой иронией, которую он, кажется, не заметил. — Вероятно, я оступилась и ударилась головой, а наш лекарь с Акулиной Павловной по ошибке записали меня в мертвые. Впредь буду осторожнее. Лестницы в пансионате коварные.
— Хорошо, — кивнул он, — но если вдруг вы заподозрите неладное, испугаетесь или вам потребуется моя помощь, не стесняйтесь, пишите мне. Я прибуду максимально быстро.
С этими словами Андрей Григорьевич достал из внутреннего кармана сюртука изящный плоский футляр, отделанный фаянсом, вероятнее всего, фабрики Гардена, извлек карточку, на которой каллиграфическим почерком было четко с изящными завитками выведено имя. Я мельком глянула на фамилию и поняла, что не ошиблась, мной и правда заинтересовался тот самый колдун.
Возле двери в лазарет Андрей Григорьевич откланялся, а я убедилась, что он скрылся из виду, торопливо спрятала карточку за корсаж и отправилась обратно по коридору. Спать все равно не хотелось, а лежать и смотреть в потолок было тоскливо.
Я дошла до поворота и в этот раз двинулась в другую сторону. Туда, куда вело любопытство. Интуиция привела меня к той самой лестнице, где чуть не закончилась моя жизнь. А может, и закончилась, но появление новой души заставило тело снова работать. Не знаю, что я рассчитывала тут увидеть: просто хотелось взглянуть на место, где все случилось, может, почувствовать что-то. Но лестница выглядела обычно и эмоций никаких не вызывала ни у меня, ни у Софьи.
Боковая лестница вела на второй этаж, а оттуда на чердак, куда воспитанницам ходить было строжайше запрещено. Однако Софья, несмотря на свой пугливый характер, иногда нарушала это правило и пряталась под крышей от своих соседок по комнате, когда те начинали изводить ее особенно сильно. Я уже почти решила повернуть назад, не обнаружив в темноте ничего примечательного, как вдруг до моего слуха донесся тихий детский плач.
Я застыла на первой ступени, вслушиваясь в тишину. Плач был жалобным, зовущим, будто маленький ребенок потерялся в темноте и просил о помощи. Едва мне показалось, что звук померещился, он раздался снова, теперь громче и отчетливее.
Я не смогла его игнорировать и двинулась на источник. Огонек свечи в темноте подрагивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дважды я испуганно шарахалась в сторону, когда в очертаниях на стене мне мерещился образ какого-то неправильного ребенка с непропорционально большой головой и тощими, как палочки, ручками и ножками. А один раз я чуть не упала, когда плач стал особенно громким и пронзительным.
Может, я и в прошлый раз так же свалилась? Но тогда был день, и я точно не слышала никаких звуков. Ночью на зловещий плач ребенка прежняя Софья ни за что бы не пошла. Она и сейчас дрожала где-то внутри, как осиновый листочек, и отчаянно надеялась исчезнуть. Ей соседство со мной явно не нравилось. Она смирилась с тем, что умерла, и считала все происходящее правильным. А вот я, видимо, смириться не смогла, поэтому и заняла это тело. Непонятно только, почему свободного и молодого не нашлось там, где я родилась и жила. В этом контексте пословица «Где родился, там и пригодился» была как нельзя актуальна. Впрочем, грешно жаловаться.
Следуя за плачем, я поднялась по лестнице до самого чердака и толкнула старую деревянную дверь. Та со скрипом несмазанных петель отворилась, и я шагнула в помещение, заваленное хламом — сломанными стульями, пыльными сундуками и разбитыми рамами. Воздух здесь был спертым, густо пахло старыми пыльными вещами и сухим деревом. Лунный свет лился в единственное окно, и на освещенный бледным сиянием подоконник вдруг запрыгнул кот.
Он был огромен. Черный, лохматый, очень похож на мейн-куна. Те же характерные кисточки на ушах, широкая морда с выдающимися скулами и роскошный, пушистый хвост, которым он размеренно бил по подоконнику. Кот устроился поудобнее и уставился на меня немигающим взглядом. Его круглые, словно две монеты глаза, светились тусклым зеленым светом, точно болотные огни, мерцающие в ночной трясине.
Сначала меня сковал страх: что-то в этом звере было неестественное, слишком осмысленное и настороженное. Но любопытство взяло верх. Я сделала несколько осторожных шагов по направлению к коту. Он тотчас припал на передние лапы, выгнул спину дугой, а шерсть на загривке встала дыбом. Едва я протянула руку, как кот зашипел с такой яростью, что мне на миг показалось: сейчас он сиганет мне на грудь и вопьется в горло когтями. В его глазах полыхнула настоящая злоба, но в последнее мгновение что-то его остановило. Кот замер, с явным подозрением обнюхал мои пальцы, затем, кажется, удивленно повел ухом и, неожиданно сменил гнев на милость, муркнул и потерся о мою ладонь косматой головой.
Меня поразила такая внезапная перемена, но я все же рискнула погладить кота. Тот уже не проявлял ни малейшей агрессии, наоборот, довольно заурчал, прикрыл глаза и начал тереться щекой о мои пальцы, словно мы были давними знакомыми.
А вот плач, который привел меня сюда, больше не раздавался. Я прислушалась: тишина стояла густая, лишь ветер гудел в щелях чердачных окон. Мог ли кот издавать такие странные звуки? Еще совсем недавно я бы однозначно сказала «нет», но сегодня, после всего, что случилось, я ни в чем не была уверена. Кот еще раз потерся о мою руку, затем легко спрыгнул с подоконника и просто исчез в стене, словно прошел сквозь нее, оставив после себя лишь зеленоватое болотное свечение, которое медленно таяло в ночи.
«Что за чертовщина тут творится?» — подумала я, потрясенно оглядывалась по сторонам, но ответа на этот вопрос у меня не было, как и кота, который теперь казался плодом моего больного воображения. Ответа не было, кстати, и у Софьи. Она, вообще, подозрительно притихла, создавалось впечатление, что я осталась совсем одна без подсказок и новых сведений.
И если, изначально очнувшись в новом теле я, признаться, подумала, что попала в прошлое, то сейчас я не сомневалась — меня занесло в другой мир, в котором живут не только люди, есть магия, и в правилах этого мира мне еще предстоит разобраться. Как и в причине, по которой я после смерти оказалась здесь.
Я осторожно спустилась по чердачной лестнице, прошла на первый этаж и направилась в сторону лазарета. Пожалуй, впечатлений для первого дня новой жизни у меня предостаточно. Я уже почти подошла к повороту, когда в ночной тишине грохнул выстрел. Я испуганно замерла на месте, прикрыв рот рукой, чтобы не закричать, а потом рванула вперед, но не успела. Лишь вдалеке успела заметить скрывающийся в коридоре силуэт. Не поняла даже, кому он принадлежит мужчине или женщине. Дверь в лазарет была приоткрыта, оттуда раздался истошный женский визг, и я бросилась на эти звуки, чтобы понять, что же такое произошло! Сердце колотилось в груди, и мне было страшно, но не настолько, чтобы остановиться.
Глава 3
Я вбежала в комнату и замерла на пороге. Акулина стояла посредине, прижав руки к груди, и с ужасом таращилась на мою постель, словно та могла в любую минуту восстать и наброситься на нее. Осколки чашки со снадобьем, которое колдунья, видимо, несла мне, валялась на полу. По доскам растеклась темная лужица.
Увидев меня, женщина вскрикнула и торопливо перекрестилась, шевеля губами, словно читала молитву. Я окинула ее подозрительным взглядом: мне всегда казалось, что магия и религия не уживаются, но в этом мире, похоже, все причудливо переплеталось.
— Жива! — всхлипнула Акулина. — Снова!
— Жива, — подтвердила я, решительно подошла к кровати и отдернула одеяло. В свете свечи стали видны неровные отверстия на одеяле и на подушке. Следы от пули с опаленными краями и едва заметным бурым налетом. Кто-то стрелял в Софью. Понять бы из чего. Память покойной пансионерки ничем не могла мне помочь; ее познания об огнестрельном оружии были до обидного скудны и ограничивались смутным пониманием, что такое оружие вообще существует и из него, о, ужас, можно убить.
— Ужас-то какой, Софьюшка, — выдохнула Акулина, и голос ее дрогнул. — Где же ты была? Я уж думала все… на этот раз с концами. Даже не разглядела, что и крови-то нет!
— Хорошо, что была не здесь, — мрачно отозвалась я, чувствуя, как по спине пробегает холодок: если бы не моя ночная прогулка, вторая жизнь могла бы оказаться до обидного короткой. А я уже со своим вторым шансом сроднилась. Нет уж! Отступать я не намерена. Воскресла из мертвых, так воскресла! Убить себя никому не позволю!
Акулина тем временем окончательно взяла себя в руки. Подняла с пола осколки, промокнула лужицу тряпкой, и теперь, готовилась задавать вопросы, на которые я совсем не желала отвечать.
— И все же, куда ты ночью отлучалась? Тебе лежать надобно.
Вообще, не надобно, потому что лежала бы, схлопотала бы пулю, но спрашивала Акулина не об этом, и вопрос проигнорировать было сложно.
— Я ходила… — сознание на миг забуксовало, и я не сразу нашла подходящую формулировку. — По естественной надобности.
— Но… — Акулина недоуменно перевела взгляд на меня и указала под кровать. — Так вон же ночная ваза…
Я с удивлением уставилась на фаянсовое чудо, расписанное цветочками. В мое время подобное предлагали разве что малышам, но отступать некуда. Надо было придерживаться легенды.
— Мне в мою сподручнее, — нашлась я, чувствуя себя наиглупейшим образом. — Вот до нее и ходила.
Акулина промолчала, но взглянула странно. Впрочем, Софью и до моего появления в этом теле считали странноватой, так что хуже не будет. А от дальнейших расспросов меня спасла возникшая суматоха. На крики Акулины и звуки выстрелов сбежались люди. Первой в дверях показалась сама Анна Ильинишна: немного растрепанная, но уже прилично одетая, в застегнутом на все пуговицы, пусть и слегка мятом, коричневом платье. За ней следовал сторож Никифор Кузьмич с ружьем наперевес, несколько классных дам в ночных чепцах и наш учитель французского, долговязый и пугливый, который сейчас прятался за спиной директрисы, словно нашкодивший гимназист. Зачем, спрашивается, явился? Уж делал бы вид, что спит. Все равно толку от него никакого. Того гляди, в обморок рухнет, это их с Софьей роднило. Впрочем, сейчас, в критической ситуации, мое тело держалось и никаких фортелей не выкидывало.
— Что здесь произошло? — сурово спросила Анна Ильинишна, окидывая комнату цепким взглядом. Я наблюдала за ней, поэтому увидела, как директриса побледнела, заметив испорченные одеяло и подушку. Видимо, спокойствие, ей давалось непросто, как бы ни пыталась директриса держать лицо.
Акулина Павловна ответила за меня.
— Кто-то стрелял в Софьюшку. Хорошо хоть, ее самой не было. Вот постельные принадлежности испортили. Я только на звук выстрела прибежала из соседней комнаты. Не сразу и поняла, что это! Но когда забежала, еще в воздухе запах стоял такой… — Она замялась, подбирая слова, но все и так поняли.
— Этого еще нам не хватало! — Анна Ильинишна всплеснула руками, затем посмотрела на меня с таким укором, будто в случившемся была повинна именно я. Впрочем, кто знает? В конце концов, Софью не просто так пытаются убить, мало ли чего эта блаженная начудила и не помнит. — Получается, у нас тут кто-то с оружием бегает среди ночи? Кошмар-то какой!
— Я видела в коридоре тень! — выпалила я, стараясь придать голосу убедительности.
— А что ты, позволь спросить, делала в коридоре? — сурово осведомилась директриса, и руки мои, сжимавшие подсвечник, дрогнули; огонек свечи заметался, отбрасывая на стены пляшущие тени. Софья, что б ее, снова отреагировала рефлексами. И Анну Ильинишну девушка в прошлом боялась.
— А что мне лучше было лежать и ждать, когда пристрелят? — огрызнулась я и тут же поймала несколько потрясенных взглядов. Классная дама попятилась, учитель французского и вовсе прикрыл рот ладонью. Я мысленно прикусила язык. Так! Держать себя в руках, не забывать, что я здесь скромная девица восемнадцати лет от роду.
— Ты что-то больно разговорчива стала, Софья! — прищурилась Анна Ильинишна. — Видать, давно не наказывали.
— Вам некогда было, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает злость, — вы к похоронам готовились, а я в гробу лежала…
Да что ж меня прорывает? Впрочем, Анна Ильинишна уже не обращала на меня внимания. Она задумчиво разглядывала простреленную постель, словно пытаясь понять, что тут произошло и что с этим всем делать.
— Так! Ночь на дворе, — наконец, произнесла она. — Никифор, останешься у дверей до утра, покарауль. Мало ли что? А вы все, спать! Немедленно по комнатам! Софья, лучше вернись в свою постель в комнату к девочкам, мало ли преступник вернется. Судя по разговорчивости и тому, что ты туда-сюда после отбоя мотаешься, в лазарете тебе надобности оставаться нет. Вот и возвращайся к обычной жизни.
— А что ж, не будем городовых вызывать? — удивилась Акулина, поднимая с пола последний осколок чашки, который отлетел дальше остальных. К тумбочке, на которой стоял графин с водой.
— А что их вызывать? — отрезала директриса. — И так в пансионате скандал на скандале. Еще городовых х нам не хватает! Ничего не было. Всем ясно?
— Как это не было? — вырвалось у меня. — Меня убить пытались! Надо Андрею Григорьевичу сообщить!
— Нет, Андрею Григорьевичу не стоит об этом знать! — холодно заметила Анна Ильинишна. — Дел и забот у него будто никаких больше нет! И тебе, барышня, нечего о посторонних мужчинах разговаривать! Спать отправляйся, а то не посмотрю на то, что ты болезная! Распоясалась совсем!
— Ну а с убивцем-то что делать? — не унималась Акулина.
— А что с ним делать? Нет убивца! — отрезала директриса. — Подушку с одеялом замени, и вся недолга. А ты, Софья, смотри у меня, допрыгаешься!
— Я-то тут при чем? — вспыхнула я, чувствуя, как горячая волна поднимается к лицу. — Это меня убить пытаются!
— Да кому ты нужна! — отмахнулась Анна Ильинишна. — Хвостом, что ли, перед кем крутила? Сама подумай: безродная воспитанница, ни красоты особой, ни приданого. Зачем тебя кому-то убивать? Разве что хахаль какой из ревности! Только неприятности по твоей милости на мою голову свалились!
— Да какой хахаль? — возмутилась я, но директриса только махнула рукой, велев всем расходиться, и я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках подсвечник с уже догоревшей свечей. Помогать мне тут, похоже, никто не планирует.
В комнату меня провожала задумчивая и настороженная Акулина. Я бы и сама добралась без провожатого, но Анна Ильинишна строго-настрого велела не отпускать меня одну — стало быть, вопреки своей суровой наружности, она все же обо мне по-своему заботилась. Однако зачем было отказываться от вызова городовых? Или она знала о покушении больше, чем показывала, либо и впрямь печется лишь о репутации заведения, не желая выносить сор из избы? Но если меня здесь прикончат, скандал выйдет куда более громкий, нежели от присутствия полиции. Неужели она этого не понимает?
Ответов на эти вопросы у меня не было. Как, впрочем, и имен подозреваемых. Теоретически выстрел мог произвести кто угодно. Все знали, что я чудесным образом воскресла и ночую в лазарете.
Комната Софьи находилась на втором этаже, и делила я ее с тремя другими воспитанницами, к которым не испытывала ни малейшей симпатии. Едва переступив порог, я ощутила смутное беспокойство, замешанное на липком страхе. Да уж, жилось моей предшественнице несладко.
Я даже вошла так, как привыкла делать это Софья: мышью прошмыгнула мимо спящих соседок к своей заправленной кровати у дальней стены. Отыскала ее почти на ощупь. В комнате царил полумрак, лишь в маленькое окно пробивался бледный лунный свет. Я скользнула под одеяло и замерла, стараясь дышать как можно тише, словно боялась разбудить моих сладко посапывающих соседок.
А потом ко мне пришел кот.
Я ничуть не удивилась, когда он возник из воздуха. Огромный, черный, лохматый зверь с изумрудными глазами, довольно урча, уселся мне на грудь, уютно пристроив тяжелую голову на ключицах. Поначалу я испугалась, что эта махина меня раздавит, однако зверь каким-то непостижимым образом распределил свой вес, и мне сделалось на удивление спокойно. Я даже прикрыла глаза, ощущая, как его мурлыканье проникает в каждую клетку, прогоняя тревогу.
Единственное, я переживала, что кота кто-то увидит и даже на миг открыла глаза и опасливо оглянулась по сторонам, но в моей голове отчетливо прозвучал голос: «Они не заметят, они не наши…» Голос был не мой, не Софьи, но почему-то казался знакомым. Я не знала, что означают эти слова, но точно понимала: кот каким-то образом отделил меня от прочих людей. Да и сам он был далеко не обычным. Обычные коты не проходят сквозь стены, их шерсть не отливает зеленоватым светом, глаза не горят, как болотные светлячки, и уж точно, обычные коты не разговаривают.
Пока я погружалась в сон, из головы не уходили мысли о произошедшем. Если падение с лестницы все еще было окутано мраком, и я почти не помнила его подробностей, то сегодняшнее покушение свершилось у меня на глазах. И устроить его мог кто угодно: Андрей Григорьевич, который провожал меня до дверей и знал, где я должна находиться; Акулина, оказавшаяся в лазарете в момент выстрела. Она сказала, что вошла через смежную дверь, но могла выстрелить, а затем разыграть изумление, когда план провалился; наконец, сама Анна Ильинишна — не просто так она отказалась вызывать полицию Только я не могла понять, ради чего им это нужно, а без мотива все предположения казались пустыми.
Один вариант я отсекла сразу: другие воспитанницы. Толкнуть с лестницы — да, такое по силам любой из них, но стрелять? Вряд ли у какой пансионерки под подушкой хранился заряженный пистолет.
Впрочем, обдумать все предположения я не успела. Убаюканная мерным мурлыканьем кота, я провалилась в глубокий сон. Сквозь дремоту мелькнула мысль: раз уж он стал являться ко мне, надо бы дать ему имя. Что-нибудь подходящее для такого странного создания, но там меня окончательно сморил сон.
К ночи я либо устала до того, что перестала различать себя и Софью, либо окончательно вытеснила ее присутствие, но воспоминания стали приходить легче. Так, словно они всегда были моими, а ее страхи, сомнения и житейские правила ушли куда-то вглубь, затаились. Впрочем, одно осталось неизменным: кот ей решительно не нравился. Я чувствовала, как внутри поднимается волна брезгливого страха при мысли о нем, но мне это ничуть не мешало. В голове всплыло слово «нечисть», но какая именно, Софья не знала; она боялась любой. Потому и Андрей Григорьевич внушал ей страх, и колдунья Акулина опасливое уважение.
С утра меня разбудил резкий, пронзительный звон. Клянусь, старый советский будильник, который стоял у моей матери, не звучал столь омерзительно. Пришлось открывать глаза и выбираться из-под теплого одеяла. Кота рядом не оказалось: видно, ушел по своим ночным делам.
— Встаем, девочки!
В комнату заглянула дежурная дама-надзирательница, высокая сухая, в строгом черном платье, и окинула нас цепким взглядом, чтобы никто не смел оставаться в постели.
