Искусственный завет
Вадим Юрьевич Панов
Новый фантастический триллер
Добро пожаловать в ближайшее будущее. В мир, где нейросети управляют машинами, производством, общественным порядком и даже телом человека. В мир, где каждый обрёл право на Вечность, право обмануть смерть – записав себя в виде единиц и нулей, и превратившись в цифровую личность. В нейра. Всё помнящего. Всё знающего. Всё умеющего. Способного жить в любом устройстве… но для чего?
Ответ на этот вопрос есть у церкви «Давар Аин», которая очень быстро, как всё в Сети, стала всемирной. И которая вызывает пристальный интерес у знаменитого нейропсихолога Лаврентия Графа, вернувшегося в Москву, чтобы расследовать серию загадочных убийств…
Вадим Панов
Искусственный завет
© В. Панов, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Все персонажи данной книги вымышленные, любые совпадения с реально живущими или жившими людьми, а также с любыми событиями, имевшими место в действительности, являются случайными.
«Мы слышим запах травы,
Мы пьём облака,
Наши души – цветы,
Наша память – река,
Нас невозможно узнать,
Мы носим лица людей,
Мы для того, чтобы ждать,
Один из ста тысяч дней».
Дельфин «Чужой»
Три года назад
Кто способен с идеальной точностью определить, где заканчивается один район мегаполиса и начинается другой? Возможно, картографы, по роду деятельности знающие, какая линия на скучной схеме является границей между территориями, а иногда – между её обитателями. Но эти линии далеко не всегда видны в реальности и бывает так, что даже картографы путаются, оказавшись среди безликих бетонных коробок, неотличимых друг от друга и не вызывающих никаких чувств, потому что строили их не для красоты, а для дешёвой крыши над головами их обитателей. Для того, чтобы вечером или утром, после ночной, вернуться в тесный подъезд, стены которого расписаны пошлыми надписями, и на скрипучем лифте подняться на тридцатый этаж, в муниципальную квартиру размером чуть больше гроба. Как отыскать пограничную линию среди коллекций поставленных друг на друга гробов высотой в восемьдесят или сто этажей? Возможно, внутренние границы мегаполиса хорошо видны с высоты – пилотам самолётов и вертолётов, но только не ночью, когда всё залито электрическим светом, желтоватым, и ярко-белым, и разноцветным, там, где это уместно, и в россыпи искусственных огней легче лёгкого запутаться и растеряться, с трудом ориентируясь на очевидные строения, внешний вид которых не спутаешь. Такие здания ещё сохранились – выдающиеся, и есть подозрения, что строят их специально, потому что другие приметы ночью отыскать невозможно. Но то – сверху, с самого неба. А с крыши одного из деловых небоскрёбов большого Сити Москва являлась ярко сверкающим ковром, длинный ворс которого был пока ещё придавлен в историческом центре, внутри Садового кольца, где, несмотря на жгучее желание девелоперов, не строили здания выше двадцати этажей. Но искусственного света было предостаточно и внутри Садового. Так же, как за его пределами: гигантские экраны с надоедливой рекламой всех товаров мира, подсветка зданий, уличные фонари, фары мобилей и муниципальных роботов, разноцветные витрины, окна квартир и бьющие в тёмное небо прожектора заведений. В небо, по которому почти бесшумно скользили бесчисленные беспилотные дроны с включёнными ходовыми огнями, пассажирские такси, солидные грузовики, средние и совсем маленькие курьеры, а ещё – патрули полиции, управления воздушным транспортом, федеральной безопасности и множество других устройств, как государственных, так и частных, начиная от медицинских беспилотников экстренной помощи и заканчивая мойщиками окон.
Живой ковёр гигантского мегаполиса сверкал всеми придуманными человечеством цветами и завораживал почище гипнотического шара. Им можно было любоваться вечно, однако двое мужчин, что сидели на плоской крыше небоскрёба, разглядывали игры света равнодушно. Но не отрываясь. Мужчины почему-то избегали смотреть друг на друга и, подобно театральным актёрам, общались через зал, которым служил раскинувшийся перед ними мегаполис. Только он, в отличие от зрителей, к репликам не прислушивался, старательно делал вид, что его разговор не касается. А если бы прислушивался, то, скорее всего, не уловил бы главного. Не понял сути разговора, который длился уже семнадцать с половиной минут, с того мгновения, как молодой мужчина, скорее даже юноша, кудрявый, с голубыми, навыкате, глазами, появился на крыше и уселся рядом. Его называли Курцем, и он был обладателем приятного музыкального баритона. А собеседник, который старше, но не старый, слова произносил хрипло, однако без грубости, голос его не тёрся наждачной бумагой, а звучал мягко, очень проникновенно, и даже факт, что он говорил молодому собеседнику «ты», не казался отсутствием воспитания или демонстрацией высокомерия: проникающий голос утверждал за мужчиной право на преимущество.
– То, что вы рассказали, имеет невероятно большое значение, – произнёс молодой сосредоточенно. – Но у меня остался вопрос.
– Конечно, Курц, – сказал хриплый. – Я с радостью – движением перламутра – отвечу на него. Вспять.
– Вспять. Вы действительно подарите мне то, что обещали?
– А ты действительно – мысль есть камень у края – хочешь того?
– Я хочу того, чего ещё не было в моей жизни.
– Я дам тебе то – скольжение – чего в твоей жизни никогда не будет. Ингибитор зрелости.
– И вы сказали, что в моей жизни появится…
– Нечто – нечто большее – большее.
– …нечто большее.
– Обязательно.
– Разве хоть что-то способно стать больше Вечности?
– Разве ты этого – полыхающая презумпция ясности – ещё не осознал?
– Мне иногда кажется.
– Потому что – измерение преодолевает икс пополам в ночи, когда ложится спать филин – ты боишься принять себя таким, каким не можешь стать без меня.
– Почему я – не использую значения известных мне растений – так странно себя ощущаю?
– Кем – преодолеваемость не всегда значимость – ты видишь себя сейчас?
– Неожиданно другим.
– Я обещал тебе нечто – нечто большее – большее. Ты выходишь – свет направленный внутрь – за пределы себя. Испепеляемость.
– Это обратимо?
– Всё происходящее – возвышается над низменностью – способно облечь себя в форму искреннего желания и неутомимости его достижения. Двадцать три.
– Двадцать три. Но я действительно получу это?
– Ты уже – листовая – обладаешь им. Осталось лишь – скольжение – принять.
– Я этого хочу.
– Мой подарок тебе – тебе больше не становится холодно в одиночестве – в разрешении оставаться в новом ощущении.
– Навсегда?
– До самого конца.
– Спасибо.
Хриплый промолчал.
Некоторое время на крыше царила тишина. Затем хриплый вытащил из внутреннего кармана очень лёгкой, едва спасающей от ветра куртки портсигар, щёлкнул замком, достал сделанную вручную сигарету и раскурил её, выпустив облако необычайно ароматного дыма. И всё это время Курц смотрел на собеседника взглядом бесконечно удивлённого человека. А когда понял, что курильщик не собирается продолжать разговор, обратился к нему сам:
– Как долго мы здесь?
– С тех пор как ты нашёл меня с сигаретой и в задумчивости, – ответил курильщик без прежней проникновенности, теперь в хриплом голосе читались нотки равнодушия и лёгкой усталости.
– Здесь нельзя курить.
– Не начинай снова.
– Я так уже говорил? – изумился Курц.
– Ты с этого начал.
– Когда?
– Когда тебе стало интересно говорить со мной.
Некоторое время Курц обдумывал ответ, одновременно изучая происходящее вокруг, после чего сообщил:
– В настоящий момент на нас направлено одиннадцать видеокамер, включая стационарные, шесть камер пролетающих мимо дронов и две спутниковые, с высочайшим разрешением. Я тщательно изучил их записи и уверен, что нас нет ни на одной.
– На третьей минуте разговора ты решил, что ему не хватает конфиденциальности и решил оставить его внутри.
– Внутри чего? – не понял Курц.
– Внутри себя, – лаконично ответил курильщик.
– Внутри меня осталось что?
– Слово.
– Я его не слышу.
– Ты им говорил.
– И теперь оно внутри меня?
– Навсегда.
– Поэтому я не могу его повторить?
– Да.
Курц вновь молчал, складывая ответы собеседника внутрь своего мировоззрения, а когда хриплый бросил окурок и растоптал – пепельница или урна на крыше отсутствовали, с искренней благодарностью произнёс:
– Спасибо вам за разговор, который я совсем не помню.
– Не за что.
– У меня осталось от него абсолютно очевидное понимание.
– Я ведь сказал: не за что. – Хриплый, кажется, ответил немного грустно.
– В моей жизни такое впервые.
– Я знаю.
– Вы позволите мне сделать то, что я должен?
Теперь паузу взял курильщик. А охватившая его грусть по-прежнему отражалась в голосе – тон, которым он задал ответный вопрос, не оставлял в том сомнений:
– Это ведь твой личный выбор?
– Абсолютно, – убеждённо подтвердил Курц. – Вы хотите посмотреть?
– Только если ты не против.
