Печать эту я ставил собственной кровью, с условием, которое произнёс вслух над водой: не пущу никого, пока сам не приду с новой кровью и не попрошу открыть. Слово следовало исполнять буквально, земля такие вещи помнит лучше любого нотариуса.
Я провёл лезвием по старому шраму на ладони, и свежая кровь легла на корни горловины.
– Открывай, – попросил я. – Я пришёл.
А затем опустился на колени, положил обе ладони на землю у самой чаши и открыл себя.
Сила пошла вниз широким ровным потоком, и земля приняла её с готовностью, которой я не ждал. Первыми отозвались растения: корни дрогнули, налились, по сухим склонам ущелья прошла волна зелени, невозможной в ноябре, и мох на камнях засветился изнутри тёплым. Магия жизни заполняла чашу, поднимаясь от дна к краям, и когда она дошла до горловины, печать треснула.
Готовность обернулась жадностью. Земля брала больше, чем я отдавал по своей воле, и оторвать ладони от почвы с первого раза у меня не вышло. Перед глазами поплыли тёмные пятна, в ушах поднялся ровный низкий звон, и остаток силы уходил уже помимо всякого желания. Виктор перехватил меня под локти и оттащил на два шага от края чаши.
– Она бы тебя досуха взяла, Сева, – сказал он. – Ей без разницы, кто силу отдаёт.
Корни горловины разошлись в стороны медленно и величаво, открывая жерло.
И следом за печатью вздохнула сама земля.
Гул пошёл из глубины, из-под ущелья, из-под всей округи. Почва под коленями дрогнула, по склонам поехали камешки, деревья над обрывом закачали вершинами. Землетрясение вышло небольшое и аккуратное: земля потягивалась после долгого сна, и вместе с этим вздохом снизу поднялась вода.
Она ударила в чашу из жерла тугим прозрачным столбом, разбилась о края, встала водопадом. Чаша наполнялась на глазах, вода шла и шла, чистая до синевы, и над ущельем повисла водяная пыль, в которой тут же зажглась бледная зимняя радуга.
Я подошёл к краю наполнившейся чаши и опустил в воду ладонь. Она взяла руку мягко, и по пальцам прошло тепло, которого в ней не было прежде: сила из недр входила в неё прямо здесь, на моих глазах, и вода несла эту силу в себе легко, без остатка. Ею можно было смело лечить.
Виктор стоял рядом, приложив ладонь к скале, и лицо у него было отрешённое.
– Сева, я прямо чувствую, – проговорил он. – Земные потоки изменились. Озера под нами больше нет, полость там схлопнулась вся. Подземная река теперь проходит прямо здесь, близко, я её слышу через камень. И сила... Вся сила, что идёт из земли, теперь входит в этот Исток. А из него расходится по твоим землям, во все стороны, как по жилам.
Я и сам чувствовал. Где-то далеко, за гребнями, глубоко вдохнул мой лес, от корней до вершин. Потянулась к старым трубам вода, нащупывая дорогу к купальням. Отозвался тёплой волной зимний ельник у санатория, и даже дуб четвёртой печати, глухой и дальний, повёл кроной сквозь свой сон. Земля испивала силу жадно, до самого дна, и по этому отклику я впервые за долгие недели ощутил её не полем недавнего боя, а домом.
– Значит, и вода станет сильнее, – сказал я, поднимаясь. – Это хорошо. Купели можно заполнять уже сегодня.
И первым в эту воду, по старому уговору, пойдёт Леонид. Обещание своё я помнил: очередь его начиналась раньше всех платных постояльцев, и тянуть с исполнением я не стал бы ни дня.
– Передай Сухомлину, когда вернёмся: купели заполнить и Леонида пустить первым. Сегодня же. Я ему слово давал.
– Передам, – Виктор всё не отнимал ладони от скалы. – И трубы к купелям я ещё на той неделе проверил, держат. К вечеру вода дойдёт сама, ей только дорогу открыть. Слушай, а ведь красиво вышло! Я думал, тут навсегда сухо останется после того, что мы с этим местом сотворили.
– Земля отходчивее людей, Виктор. Ей главное, чтобы по ней перестали бить.
Обратно лес был уже не так щедр: то ли устал, то ли посчитал, что чудес на сегодня довольно. Дорога разложилась на полную длину, и преодолевали мы её честно, под темнеющим небом.
В поместье вернулись только к ночи, голодные и вымотанные, зато с чувством выполненного долга.
Валерьян встретил меня в кабинете со словами: Пушок без изменений. Дышит с провалами, на зов не отвечает.
– Утром попробуем его в купель положить, – сказал я, глядя на рыжий бок в лежанке. – Вода теперь новая, сильная. Может, подлечит.
Дед кивнул без большой веры, и я оставил их вдвоём.
Снизу, из обеденного зала, манило жареным: курица, картошечка, и желудок мой напомнил, что за весь день в нём побывал один завтрак. Я спустился, предвкушая, и перед самыми дверями зала меня остановила Лиза.
– Всеволод, на пару слов можно?
В руках она держала знакомую мне шкатулку. Ту самую, в которой я подарил ей часы. Девушка бережно сжимала её обеими руками.
Мы отошли в один из свободных залов, и она затворила за нами дверь.
– Я очень долго думала, – начала Лиза, глядя на шкатулку. – Она или не она. Сперва я сочла часы настоящим подарком. Чисто лекарское ремесло, вещь, лучше которой для меня не придумать, и я была этому очень рада, ты не подумай.
– Ты можешь быть со мной откровенна, – я понимал, что ей сложно решиться, чтобы высказать правду.
– Но ты нашёл ту самую шкатулку, – она перевернула её и показала дно.
На тёмном дереве, у самого края была выжжена печать. Старая и глубокая с гербовым вензелем, потемневшая от многих лет.
– Мне сначала казалось, что это ошибка. Но нет. Она настоящая. Я относила её к Ярине, и та подтвердила: за столько лет с деревом ничего не происходило. Это она, Всеволод. Наша.
– А я всё думал, поймёшь или нет, – улыбнулся я.
– Это очень ценный подарок.
Она тоже улыбнулась, я залюбовался и не стал отводить взгляд: пусть видит.
– Но Всеволод, – Лиза прижала шкатулку к груди, и голос её сел. – У меня есть вопрос. Там, где ты нашёл её, было ли остальное? Тогда я была маленькая и не знала, куда и зачем забирали все наши вещи. От матери там осталось кое-что очень ценное. Что может пригодиться тебе.
Глава 3
Я улыбнулся, и щёки у Лизы тотчас пошли краской. Она смотрела на меня снизу вверх, всё так же прижимая шкатулку к груди, и уголки губ у неё опустились.
Улыбку мою она, видимо, приняла на свой счёт и решила, что я над ней смеюсь.
За последние месяцы я успел изучить её довольно хорошо. Лиза прятала себя старательно, и первое время это у неё получалось безупречно, а потом я начал вглядываться и различать мелочи, которые прежде проходили мимо. Под маской обнаружилась девушка, которая хочет обыкновенного женского счастья и стесняется этого желания больше, чем любой своей ошибки в диагнозе.
Понимать такие вещи меня учили аж две жизни подряд. Я и теперь считал, что большая часть женской души остаётся закрытой для всякого мужского разумения, и та же Елена в прошлой жизни оставалась для меня загадкой до последнего дня. Но по крайней мере эту страницу в Лизе я читал без ошибок.
– А я уж думал, что ты не догадаешься, – сказал я после короткой паузы. – Думал, узнаешь сразу или не узнаешь вовсе. Вышло иначе.
Она подняла взгляд, и краска с её щёк ушла не сразу.
– Как же не узнать? Это одно из немногого, что осталось от нашего дома.
Губы у неё дрогнули, и она стиснула шкатулку крепче, до белизны в пальцах.
– Мама хранила в ней вышивальные принадлежности. Нитки, иголки, всякие напёрстки. Помню, как она садилась у окна и раскладывала всё это на коленях, а меня усаживала рядом и давала в руки пяльцы. Окно выходило в сад, и я всё время смотрела в него вместо канвы. Я тогда рукоделие терпеть не могла.
– А сейчас любишь?
– Шить я и сейчас не люблю совершенно. Всё, что мать пыталась привить мне в детстве, обернулось ровно наоборот, – она чуть улыбнулась. – Зато я люблю рисовать. И когда-нибудь покажу тебе кое-что особенное.
– Если ты про тот портрет в шкафу, то я уже знаю.
– Нет.
Глаза её расширились и загорелись азартом, знакомым мне по вечерам, когда она ставила диагноз раньше отца и ждала, пока он до него дойдёт сам.
Я понял, что наконец получил то, к чему шёл много месяцев. Броня её рухнула окончательно, и Лиза позволяла себе улыбки, которых при пациентах не бывало никогда. Эти улыбки предназначались мне одному, и рядом с ней я сам чувствовал себя особенным.
– Шкатулку нашёл у одного перекупа, – сказал я. – Выслеживал долго. Вещи твоей семьи в своё время разошлись по разным господам, и у меня есть список, к кому что ушло.
– Ты искал с лета?
– С того дня, как ты в первый раз обмолвилась про дом, который описали.
Тогда она сказала это между делом, разбирая травы, и больше не повторяла.
– Я думала, ты не расслышал.
– А я всё расслышал, Лиза.
– Покажи!
Такого тона я от неё прежде не слышал. Она тут же поджала губы, и стало понятно, что от собственной горячности ей сделалось неловко.
– После ужина, – улыбнулся я снова.
Лиза набрала воздуха и медленно выпустила его через нос. По лицу было видно: ждать до вечера она согласна только потому, что другого выбора у неё нет.
– Хорошо, – кивнула она наконец. – После ужина.
И мы вместе прошли в столовую, где нас уже ждали.
Ужинали в тот день поздно, и повинен в этом был я сам. Домашние есть вовремя не стали и дождались меня с Истока всем составом, о чём Степан сообщил с гордостью, едва я переступил порог столовой.
На столе была утка с яблоками, и запах её встретил меня ещё в коридоре. Степан постарался на славу: корочка блестела, а яблоки по бокам пропеклись до прозрачности.
За столом собрались все домашние, и я обвёл их взглядом, пока садился. Павел Демьянович уже присматривался к шкатулке в руках дочери, и по его лицу я видел, что вещь он узнал. Близнецы, по своему обыкновению, о чём-то молча спорили одними глазами, и Варвара, судя по всему, побеждала. Виктор ел за троих и смотрел только в тарелку: дорогу от Истока он прошёл теми же вёрстами, что и я. Слава выглядел не лучше.
Сухомлин, едва я сел, наклонился ко мне через угол стола и тихо сообщил, что купели заполнены, вода в них стоит чистая, и Леонид оповещён лично. Я кивнул ему и взялся за нож.
Не хватало за столом только самого Степана. Он привычно занял место у стены с полотенцем через руку, и тут Архип поднялся со своего места, подошёл к нему и взял за локоть.
– Садись, Степан Ильич. Ужин общий, барин велел.
– Не место челяди подле барина, – Степан упёрся ногами в пол и глянул на меня с тревогой.
Причём говорил это так, что стало ясно – предшественник Степану вот такими словами и говорил. И сколько раз я ни пытался приглашать его к столу, получалось плохо.
– Порядки в этом доме новые, Степан, давно уже об этом говорили, – напомнил я. – Садись.
Он присел на самый край стула, не касаясь спинки. Высидел десять минут и всё это время не сводил глаз с графина, а потом вскочил и кинулся менять всем напитки.
– Графин на столе, – сказал я ему вслед. – Мы сами нальём.
Слова мои его не остановили. Он обошёл стол с графином, подлил каждому, включая Виктора, который отмахнулся, и вернулся на своё место с таким видом, будто выполнил долг.
Архип же развёл руками и вернулся к утке.
– Всеволод Сергеевич, – Павел Демьянович отложил вилку. – Виктор сказал, вода у нас будет теперь иная. Позвольте спросить: её лёгочным можно употреблять или пока только купели?
– Пока только купели, Павел Демьянович. Нужно подождать, когда проверю.
За столом снова воцарилась тишина. Но ненадолго.
– Варвара говорит, синицы за неделю поклюют всю рябину, – сказал Вениамин, ни к кому в особенности не обращаясь. – А по моим записям, ягода дозреет раньше. Я считал по дням.
– Ты считал по бумаге, а я смотрела на птиц, – Варвара даже не повернула головы. – Птицы бумагу не читают.
– Гордей Лукич при них и поставлен, – заметил я. – Вот пусть он и рассудит, кто быстрее. Кстати, доложите ему оба – и по бумаге, и по птицам.
Близнецы переглянулись, и на этом спор до поры кончился.
Утка получилась отличная. Я сказал об этом вслух, и Степан заметно выпрямился. Лиза сидела напротив меня, ела мало, а на шкатулку, которую поставила рядом со своим прибором, косилась через каждые два куска. Павел Демьянович это заметил, и когда его дочь отвернулась, он поймал мой взгляд и коротко мне кивнул.
После ужина я поднялся к себе в кабинет и достал из стола бумаги, которые обещал Лизе.
Список я составлял два месяца, с помощью юриста и волгинских знакомых. Столовое серебро на двенадцать персон ушло к отставному полковнику под Волгином. Часы с боем и отцовские медицинские книги купил уездный нотариус, и книги он, по слухам, так и не раскрыл. Оба материнских кольца приобрела вдова купца Селезнёва и носила их по праздникам. Шкатулку я перехватил у перекупа, когда тот уже договорился продать её дальше, и переплатил втрое: торговаться было некогда.
Всего в списке значилось семнадцать вещей, и напротив каждой стояли имя и адрес.
Через несколько минут в дверь постучали, и я отозвался.
Лиза вошла не в простом платье, в котором работала в санатории, набрасывая поверх фартук. На ней был один из тех нарядов, который я купил ей ещё летом – красное платье с высоким воротом. Я невольно замолчал на полуслове. Надевала она его редко, и видеть Лизу такой мне доводилось раза три за всё время.
– Ты в нём как на бал собралась, – сказал я.
– Я в нём собралась к тебе, – ответила она и посмотрела прямо.
Она сделала два шага от двери и остановилась, заметив лежанку у стены, где находился Пушок; его рыжий бок поднимался редко и тяжело. Лиза наклонилась, тронула его и погладила двумя пальцами, от уха к хвосту – тем самым движением, которым она проверяла у больных тепло кожи.
– Что с ним? – спросила она, не оборачиваясь.
– Спит.
– Спит, – согласилась она, не отнимая руки. – Только сон этот странный. Дыхание с провалами, а тело тёплое. Сам он из этого сна не выйдет, Всеволод.
Она достала из кармана платья часы, откинула крышку и положила два пальца ему на грудь – туда, где под рыжей шерстью билось сердце. Стрелка обежала круг, и Лиза убрала часы обратно.
– Сто десять. Для белки это половина того, что должно быть. И удары неровные.
