– Ты уже считала ему пульс?
– Позавчера я всем мерила, из интереса. Хотелось проверить часы. Было у белки сто тридцать. Я тогда решила, что он просто объелся.
– Ты права. Я как раз разбираюсь, что с ним произошло. В ближайшие дни ему ничего не грозит, да и недели, думаю, у нас в запасе есть. Хуже ему будет, это верно. Но способ, как с этим бороться, я уже придумал и жду только одного момента, чтобы начать.
Ни про Нефёдова, ни про то, кто именно сидит в этой белке, я ей не сказал. У каждого рассказа в этом доме свой вечер, и время ещё не пришло.
– Жалко его, – Лиза выпрямилась и повернулась ко мне. Лицо её сделалось таким, каким я видел его над тяжёлыми больными. – Он ведь наглый, прожорливый. А я к нему привыкла. И ничем помочь не могу.
– Можешь, – я чуть улыбнулся. – Завтра его положат в купель. Вода теперь сильнее. Посмотрим, что она с ним сделает.
Лиза широко улыбнулась, и от этой улыбки в ней вдруг проступило что-то совсем девичье.
– Вода и правда новая. Леонид сегодня пошёл первым, я сама видела. Разлёгся там, будто царь на троне, и объявил всем, что до следующего утра не выйдет.
– И что ты ему ответила? – спросил я серьёзно.
– Что находиться в купели можно самое большее час. Дальше начнутся необратимые изменения. Слишком здоровым тоже быть вредно.
– Это ты хорошо ему объяснила.
– Он сказал, что не поверил, – пожала она плечами. – Но вышел.
Я указал ей на стул и придвинул бумаги.
Она села и стала читать, а я следил за её пальцем, скользившим по строчкам. Некоторые листы она перечитывала по два раза, возвращаясь к началу. На серебре девушка задержалась, а на кольцах закрыла глаза и посидела так несколько секунд. Я не мешал ей и не торопил.
Один раз она задержалась на строке про книги и произнесла вслух тихо, для себя: “Гален в трёх томах. Отец их ещё в университете читал, до дыр”. Дочитав, она сложила листы ровной стопкой, выровняла края и подняла на меня глаза.
– Нет. Здесь нет того, что я ищу.
– Я собрал всё, о чём удалось узнать. Семнадцать вещей.
– Это всё ценные вещи, Всеволод. И дорогие, и по деньгам, и для меня. Кольца я бы хотела вернуть, и отцовские книги тоже, он о них до сих пор вздыхает. Но это всё же не то.
– Тогда скажи, что ты ищешь.
Она помолчала, глядя на сложенную стопку, и провела по верхнему листу ладонью.
– У матери был медальон. Серебряный, с крышкой, под которой ничего не было. Особый. Она говорила, что он помогает ей видеть скрытое. Что это значит, не спрашивай, я была маленькая и не понимала, а спросить потом стало не у кого. Помню только, что была вещица ей очень дорога. Она берегла её пуще зеницы ока и снимала на ночь только затем, чтобы положить под подушку.
Лиза помолчала и посмотрела на свои руки.
– Ещё помню, что я его слышала. Тогда не знала, что это часть моего дара, и думала, что так у всех бывает. У медальона был свой стук, медленный и глухой, вдвое реже маминого сердца, и я засыпала под него, когда она садилась рядом с кроватью. Мать меня и научила его слушать. Говорила: закрой глаза и ищи третий пульс.
– А потом?
– Потом пришли за долгами. Отца мы ждали со дня на день, а вместо него пришли описывать дом. Всё имущество отошло банку, и медальон тоже. Банк потом распродавал вещи по частям, кому что приглянулось. Мать отдала медальон последним. Со слезами, и то лишь потому, что отец в письме настоял. Долгов было много, и закрывать их надо было по-крупному. И всё равно не хватило.
Она замялась и на несколько секунд опустила голову.
– Потом отец устроился к Озёрову. Тот взял его личным лекарем. У отца образование хорошее, и граф ему это место обещал ещё раньше, до всех долгов.
На имени графа под красной тканью её платья вспыхнул свет. Ровный и тёплый, он шёл из-под самой груди, и сквозь ткань я видел его ясно, до последней прожилки. Артефакт, слитый с её сердцем, отозвался на потрясение и уже работал, восстанавливая то, что дрогнуло внутри.
Лиза на этот свет даже не взглянула. Она к нему давно привыкла и замечала его, наверное, не чаще, чем собственное дыхание.
– Я поищу, – пообещал я. – Банковские книги хранятся долго, а покупатели помнят, у кого что взяли. Если не найду сам, найму людей. Медальон вернётся, Лиза.
И накрыл её руки своими ладонями, обе разом.
Она снова покраснела, руки её под моими потеплели, и свет под платьем медленно померк.
– Я даже не знаю, как тебя благодарить.
– Одного поцелуя хватит, – ответил я. – Хотя нет. Не одного. Трёх.
Лиза рассмеялась и потянулась ко мне через стол. Про бумаги мы оба забыли.
***
Нефёдов прибыл в пятницу, к самому концу назначенного срока.
К тому времени Пушка уже не было в кабинете. Купели и в самом деле лечили его: после первого же часа в тёплой воде дыхание выровнялось, провалы между вдохами сделались короче, и я велел перенести его в санаторий – поближе к воде и к силе Истока, которая теперь шла по трубам гораздо менее разбавленной.
Лиза взяла его на себя целиком, никого не спросив. Каждый день она набирала ему маленькую ванну в тазу и укладывала так, чтобы вода доходила до половины бока и он не мог захлебнуться, сидела рядом отведённое время с часами в руке. Мало ли очнётся во сне, как говорила она, или уйдёт под воду, и никто не увидит. Пульс она считала ему по новым часам дважды за час и записывала в отдельную тетрадь, которую завела ради одной белки.
За это я был ей благодарен больше, чем мог сказать вслух, и не говорил.
Так что, когда Нефёдов вошёл, в кабинете нас было двое. Правда, второго коллекционер видеть не мог. Валерьян этим пользовался вовсю: из чистого любопытства он улёгся под самым потолком, заложив руки за голову и скрестив ноги, и разглядывал гостя сверху вниз с видом человека, которому досталось лучшее место в театре. Выглядело это до крайности комично, и мне пришлось усилием воли смотреть только на дверь.
Нефёдов вошёл в распахнутой шубе, с перстнями на обеих руках.
– А я думал, в этом доме не пьют, – сказал он вместо приветствия.
– Не пьют, – подтвердил я.
Я поднялся ему навстречу, и мы пожали руки по всем правилам этикета, и только потом я указал ему на стул. Шубу он сбросил на спинку кресла у двери, не оборачиваясь.
– Спирт у нас в ходу для иного рода дел. Для настоек, которые потом подают больным. И вот недавно одна такая склянка разбилась. Чувствуете аромат трав?
Нефёдов принюхался ещё раз, повернув голову к окну, и с уверенностью кивнул. Валерьян наверху наклонился к нему поближе и тоже потянул носом, передразнивая гостя, и я стиснул зубы.
Трав в кабинете никаких не было, и склянки тоже. Я просто поднял своим даром запах самого дома: дерево окружало нас со всех сторон, хотя обычному человеку этого не заметить, пока дерево молчит. Стоило попросить, и дом отозвался запахом свежей древесины и старой смолы – вот его-то коллекционер и принял за настойку на травах. Дед под потолком совершенно не стеснялся и даже посмеивался.
– Хорошо у вас, барон. Держите, – Нефёдов положил на стол свёрток бумаги. – Пустяк, засахаренный имбирь из Пензы. Дороги, доложу вам, отвратительные: от самой Пензы трясло так, что я боялся за свой лот больше, чем за собственную печень.
– Стало быть, лот ваш?
– Мой, – он расплылся в улыбке, и перстни его блеснули. – И не спрашивайте, барон, что это, не скажу и под пыткой. Скажу одно: за ним охотились трое, и двое из них были моложе меня и богаче. А взял его я. Так что за комиссия у вас ко мне?
– Про больных в санатории мы с вами обмолвились в прошлый раз. Вы рекомендуете, я лечу, и сделка выходит честная, в процентах.
– О да. Сделка мне нравится, – он щёлкнул крышкой табакерки, но не открыл её. – Причём получаю я не одни деньги. Все, кому я рекомендую ваше место, потом сыплют мне благодарностями. Некоторые даже артефакты дарили, вы представляете? Один презентовал мне кольцо, отводящее сглаз, и оно даже работало.
– Скоро вам понадобится отдельный дом под артефакты.
– Это вы верно говорите, – он снова коснулся табакерки. – Пока что у меня всего один тайник. Но не дело это. Не дело для аристократа моего уровня.
Он поднял подбородок, и я сдержался, чтобы не рассмеяться. Валерьян под потолком сдерживаться не стал и хохотал, откинув голову.
– От моего нового предложения вы можете сделаться ещё богаче, Николай Семёнович.
– Слушаю внимательно.
Настроение у него было приподнятое после удачного аукциона.
– Есть у меня одна теория – о лечении тех, кому уже не помочь, – сказал я. – Тех, кто лежит годами, и только магия держит их тело, гонит кровь по жилам и не даёт человеку уйти в мир иной. Родня платит за это состояния, а больной так и лежит, и ни один лекарь не скажет им, доживёт ли он до весны. Я хочу проверить теорию лечения таких случаев. И сразу говорю: пока это только теория.
Нефёдов задумался, и пальцы его замерли на табакерке.
– А ведь вы о больших деньгах говорите, барон, – проговорил он медленно. – Такие дома платят магам-поддержателям по тысяче в месяц. Годами. Если сведу я вас с кем-то из них, они мне по гроб жизни будут обязаны. И вам тоже.
О себе он сказал заметно возвышеннее, чем обо мне, и я пропустил это мимо ушей. Сделка была мне нужна, и я мог позволить ему быть первым.
– Сможете отыскать такого больного? – спросил я, увидев, что он заинтересовался. – Который вроде и мёртв, а вроде и нет. И потребуется привезти его сюда, на мои земли. Это главное условие, без него ничего не выйдет.
– Перевозить таких людей опасно. Даже я это знаю. Дорога длинная, неровная, и маг при них должен ехать неотлучно, иначе больные угасают на первой же станции. А ещё и зима, что увеличивает время и сложность пути в разы. Я бы и сам нынче сидел дома, но что это за жизнь?
– Шанс того стоит.
– А если теория ваша не подтвердится?
– Тогда семья получит своего больного обратно в том же виде, в каком она его отдала, и с моей стороны никакого долга не будет. Плачу за дорогу и за мага в оба конца. Рискую я один.
– Вот это разговор, – Нефёдов впервые открыл табакерку, взял щепоть, а затем закрыл, так ничего и не сделав. – Знаете, барон, отчего я с вами дела веду? Все прочие в губернии сперва считают, что возьмут, а вы сперва считаете, что отдадите.
Я чуть улыбнулся.
– Стало быть, всё или ничего, – Нефёдов побарабанил пальцами по крышке. – Есть у меня на примете один дом. Князь.
Свистнуть я себе не позволил и только положил ладони на стол. Это был совсем другой уровень.
– Имён я не называю, – предупредил Нефёдов, глядя мне в глаза. – Ни вам, ни кому другому, покуда он сам не даст согласия. Люди такого рода за одно упоминание своих бед в чужом доме отбирают у болтуна всё, вплоть до фамилии. Отправлю ему предложение от вас.
– Не от меня. От санатория, – поправил я.
– Это вы хорошо уточнили, – отозвался коллекционер, и в голосе его прозвучало одобрение. – Слух о вашем лечебном месте идёт впереди вас, барон. Сперва люди узнают о санатории и только потом задаются вопросом, кто за ним стоит. Свяжусь с этим человеком сам, но, как понимаете, разговор не телефонный. И не письменный.
– Понимаю.
– Придётся к нему ехать. Это не близко, барон, и дорога займёт семь дней в одну сторону, если не будет метели.
– Значит, выезжать надо как можно скорее. Пока погода не испортилась.
– Экипаж мой, дорожные расходы пополам, а комиссия моя остаётся при мне целиком. Двенадцать процентов, как условились.
– Хорошо, – подтвердил я. – И вместе поедем, Николай Семёнович.
Нефёдов кивнул и убрал табакерку в карман. Возражать он не стал, и я счёл это хорошим знаком.
В дверь постучали коротко и часто, без всякого этикета.
– Всеволод Сергеевич! – в проём заглянул Вениамин, не дожидаясь разрешения войти. – Вы срочно нужны в санатории. Ермолаеву хуже стало. Отчего, сами не понимаем.
Я резко поднялся из-за стола и бросил Нефёдову через плечо, что Степан подаст ему чай, а разговор мы закончим через час.
В голове у меня в эту минуту сидела одна только мысль: искра у сердца Ермолаева проснулась. Иначе быть не могло.
Глава 4
Я влетел в палату Ермолаева. Он лежал на спине, выгнувшись дугой. Его руки судорожно комкали одеяло, изо рта вырывался сдавленный хрип. Лиза пыталась влить ему в рот какую-то настойку, но купец стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.
– Отойди, – бросил я Лизе, подходя к кровати.
Я не стал тратить время на осмотр и сразу активировал магическое зрение, полученное от бывшего квартиранта, – теперь уже его усиленную версию.
Искра была там же. У самого сердца. Но она больше не пряталась. Пульсировала тёмно-красным светом, и от неё по венам Ермолаева расползались тонкие, как паутина, чёрные нити. Искра питалась его жизненной энергией, прорастая в нём, словно сорняк-паразит. И сейчас перешла в активную фазу – готовилась убить носителя, высосав его досуха.
– Всеволод, что с ним? Ты знаешь? – шёпотом спросила Лиза, видя моё окаменевшее лицо.
– Скорее всего, искра – это магический паразит, – я сбросил сюртук. – Вениамин, закрой дверь и никого не пускай. Лиза, приготовь свои артефакты. И воду. Если я не справлюсь, будем пробовать по-другому.
Я положил обе руки на грудь Ермолаева. Моя друидическая сила хлынула в его тело. Я не мог вытащить искру, как занозу – она вросла в сердце. Но мог сделать то, что умею лучше всего: дать жизнь.
И начал вливать в купца свою энергию, создавая избыток. Искра, почувствовав свежую пищу, отвлеклась от сердца Ермолаева и потянулась к моей магии.
Это был безумный риск. Я помнил, как нож Норова вытягивал из меня силы. Теперь же я добровольно кормил магического паразита, заставляя его отпустить ткани купца и переключиться на меня.
– Давай же, тварь... – процедил я.
Красный свет под кожей Ермолаева стал ярче, собираясь в одну точку под моими ладонями. Искра втягивала мою силу с такой жадностью, что у меня зазвенело в ушах. Я ждал момента, когда она оторвётся от сердца полностью. И как только это произошло, резко разорвал контакт, ударив по искре концентрированным импульсом силы.
Ермолаев рухнул на кровать, жадно глотая воздух. Красное свечение под его кожей погасло. Но я знал, что не уничтожил искру, – лишь усыпил её, накормив своей энергией до отвала. И теперь мне нужно было понять, как убить эту дрянь до того, как она проголодается снова.
Лиза стояла у изголовья кровати, прижав обе ладони к лицу, и смотрела поверх пальцев широко распахнутыми глазами.
С пациентами она всегда держалась спокойно. Я видел её над обожжёнными и даже над теми, кого приносили уже почти остывшими, и ни разу за все месяцы её руки не поднимались к лицу. Сегодня опустить их она не спешила.
