Гнездо горело жарко, с треском, и в середине этого костра тонко, на самом краю слуха что-то пискнуло и стихло. Нефёдов сидел на подножке повозки, завёрнутый в шубу, и держался обеими руками за грудь.
– Барон, – проговорил он наконец, и голос у него был свой. – Я ведь всё помню. Каждое слово. Я сидел и думал, что отдам вам ваши двенадцать процентов, лишь бы вы уехали и не мешали мне тут остаться.
– Комиссию вашу вы честно заработали и без этого. Как чувствуете себя?
– Пусто в груди. И стыдно, – он поднял на меня глаза. – Что это было?
– Мы как раз идём выяснять.
Хозяева пришли звать нас обратно, когда костёр во дворе догорал.
Староста вышел из сеней в одной рубахе, без шапки и без шубы, и мороз его не смущал вовсе. За ним встали жена и обе дочери, и все четверо встали у крыльца ровным полукругом.
Грач молча положил ладонь на рукоять сабли. Я качнул головой, и он опустил руку.
– Барин, – сказал староста ласково. – Что ж вы во дворе-то стоите? Стол накрыт, печь топлена, постели готовы. Идёмте.
– Скажите мне сперва, староста, сколько вы здесь живёте?
– Всю жизнь, – ответил он с готовностью. – И отец мой тут жил, и дед.
– А зима эта у вас какой год длится?
Он открыл рот, но ничего не сказал. Улыбка на лице осталась прежняя, а глаза потухли и стали пустыми, и в этой пустоте что-то ворочалось, отыскивая ответ и не находя.
– Зима, – сказал он наконец. – Хорошая зима, барин. Снежная.
– Тятя не помнит, – подала голос старшая дочь, и голос у неё был тонкий и ровный. – И я не помню. Нас об этом раньше не спрашивали.
– Марья, – мягко сказал староста.
– А что Марья? Он же спросил, – девушка смотрела на меня, и лицо её оставалось спокойным. – Барин, вы кушать не стали. Вам надо покушать. Кто не кушает, тот уходит, а кто уходит, того он потом всё равно достаёт. Только в поле и на морозе, и это хуже. У нас тут тепло.
– Марья! – староста повернулся к дочери, и в голосе его впервые прорезалось живое. Страх.
Варвара за моим плечом задышала часто и мелко.
– Он вас держит, – сказал я. – И вы это знаете.
– Он нас кормит, – поправил староста. – Мы едим, он ест. Так заведено. Зверь сам к деревне идёт, добывать не надо, дрова не кончаются, хворать никто не хворает. Кто ж от такого уходит по своей воле, барин?
– А дети у вас в деревне за это время родились?
Он посмотрел на меня и снова замолчал. Вопрос ушёл в ту же пустоту, что и предыдущий, и ответа оттуда не пришло.
– Дочери у меня две, – сказал он наконец. – Марья и Дуня. Больше никого не надо.
– Что ж, тогда у меня к вам последний вопрос. Он у вас всегда тут был? Этот “зверь”. Или пришёл?
Тут староста ответил сразу, и глаза у него на мгновение сделались осмысленными.
– Пришёл. Я малой был, помню телегу. Приехали двое, барского вида, вежливые, и с ними ящик. Копали ночью посреди улицы у колодца, а поутру уехали и денег старосте оставили. Прежнему старосте, деду Кузьме. Он год похвалялся, что деревню осчастливили. А потом урожай пошёл такой, что все дивились. И зверь к деревне пошёл. И хворать перестали.
– Понял вас, – сказал я. – Спасибо.
– Так идёмте в дом?
– Идите сами. Мы придём чуть позже.
Они постояли ещё немного, все четверо, и ушли в сени, и дверь за ними закрылась мягко, без стука.
– Всеволод, – тихо сказал Виктор. – Их что-то использует. Их посадили, как картошку!
– Посадили, полили и собирают, – ответил я. – Пятьдесят лет уже, судя по возрасту старосты. А теперь берите фонари. Пойдём к колодцу.
Колодец стоял посреди улицы, старый, с журавлём, и вокруг него снег лежал нетронутым.
Виктор обошёл его дважды, слушая ладонью, и остановился в трёх шагах.
– Здесь, – сказал он. – Прямо под нами, глубоко. Узел с избу размером. От него всё и расходится. Копать?
– Вскрывай. Только не яму, а разрез, и держи стенки. Мне нужно достать до него руками, а лезть в дыру, из которой не выберешься, я не хочу.
Земля разошлась медленно, двумя ровными стенками, и между ними открылся спуск. Виктор вёл его наклонно, ступенями, и породу по краям сжимал так, что она темнела и звенела под сапогом. Мы спустились втроём, с фонарями: я, Виктор и Варвара с корзиной. Грач остался наверху у выхода с приказом никого не пускать к разрезу и самому туда не смотреть.
На глубине двух саженей фонари осветили стену.
Он был перед нами, во всю ширину разреза.
Серая волокнистая масса заполняла всё пространство перед нами и уходила во тьму в обе стороны. Она состояла из жгутов толщиной в человеческую руку, свитых между собой в плотное тело, и по этим жгутам, под тонкой шкурой медленно перекатывалось тусклое движение. От тела во все стороны отходили нити, тысячи нитей, и уходили вверх, к домам. Внизу было тепло и пахло сладко, и запах этот был мне знаком по оранжерее в разгар цветения.
– Житень всемогущий, – выдохнула Варвара. – Оно дышит.
– Оно растёт. Дышать ему нечем.
Я снял перчатку и положил ладонь на серый жгут.
Разум в нём был, но принадлежал растению, только увеличенному многократно. Мыслей там не водилось, были одни нужды. Оно хотело есть и хотело расти без остановки. Ещё оно хотело, чтобы те, кто наверху, оставались там же живыми, потому что мёртвые не кормят. Больше в нём не было ничего, и от этой простоты делалось особенно тошно.
Меня оно при этом совсем не боялось. Оно меня узнало и обрадовалось, потому что почувствовало во мне той же пищи куда больше, чем во всех четверых в доме старосты.
– Оно тянется к тебе, – сдавленно сказал Виктор. – Всеволод, отойди.
– Не отойду. Слушайте оба и запоминайте, повторять не буду. Это растение. Огромное, старое и жадное, но растение. Резать его бесполезно: оно отрастёт. Выжигать нельзя: над нами двадцать дворов, и в каждом люди, связанные с ним этими нитями. Значит, будем действовать по-другому.
– Как? – Варвара прижимала корзину к груди.
– Оно всю жизнь мечтало наесться досыта, – сказал я. – Вот я его и накормлю.
Виктор понял первым и выругался сквозь зубы.
– Ты его перекормишь.
– Я его заставлю расти. Всякое растение растёт, пока есть еда, и остановиться само не может: такой у него порядок. А сейчас над ним декабрь и мороз в пятнадцать градусов. Виктор, твоя работа: как только я начну, откроешь ему дорогу наверх. Разрежь породу отсюда до поверхности, широко, и уведи стенки в стороны, чтобы ничего не мешало. Пусть идёт вверх, к воздуху. Варвара, ты наверху при Граче. Как увидите, что из земли полезло, отгоняйте лошадей к околице и близко не подходите.
– А люди в домах? – спросила она.
Я помолчал, потому что честного ответа у меня не было.
– Тех, кто связан с ним полвека, я вытащить не смогу. Их держит не болезнь, а он сам, и другого сердца у них давно нет. Кто попал недавно, у того есть шанс. Иди, Варвара. Наверху от тебя больше пользы.
Она ушла, и я слышал, как её шаги затихают по ступеням.
Я положил на серый жгут вторую ладонь и открыл каналы настолько широко, насколько мог себе позволить.
Оно взяло сразу, жадно и без всякой хитрости. Сила пошла из меня в холодную волокнистую массу широкой рекой, и масса эта отозвалась мгновенно: жгуты набухли, потеплели, тусклое движение под шкурой пошло вдвое быстрее. Нити, тянувшиеся к домам, обвисли и потеряли к своим людям всякий интерес, потому что нет смысла сосать по капле там, где рядом льют ведром.
– Ешь, – сказал я вслух. – Ешь, сколько влезет.
Оно росло прямо у меня под ладонями. Я чувствовал это всем нутром: серое тело раздавалось, лезло вширь, выбрасывало новые жгуты во все стороны, и отростки эти шарили в породе, отыскивая, куда двинуться дальше.
– Виктор, начинай.
Земля над нашими головами застонала и разошлась. Виктор развёл породу от разреза до самого верха широкой воронкой, и в узкий колодец нашего спуска сверху упал холодный воздух и синий свет зимней ночи.
Серое тело нашло эту дорогу за один удар сердца.
Оно рвануло вверх в открытое пространство, потому что всё, что растёт, тянется к воздуху и остановить в себе этот порядок оно не могло. Жгуты пошли по стенкам воронки, обгоняя друг друга, толстые внизу и тоньше кверху. Я гнал в них силу, не жалея, гнал и подталкивал, и они шли наверх, к морозу, к небу.
– Наверх, Всеволод! – заорал Виктор. – Оно нас сейчас в этой щели замурует!
Мы преодолели последние ступени, а за спиной уже поднималась стена жгутов.
Улица посреди мёртвой деревни цвела в декабре.
Из воронки у колодца в небо било серое живое дерево без листьев и без коры, и рукава его расходились над крышами, дотягиваясь до плетней и до заборов. Оно раскрывалось на глазах: жгуты лопались по всей длине, и из них наружу лезли бледные мясистые побеги, а на концах побегов разворачивались цветы. Крупные, белые, с ладонь величиной, они распускались десятками и сотнями, и с каждым новым цветком по улице шла волна сладкого душного запаха, от которого начинало ломить в висках.
Оно спешило изо всех сил. За пятьдесят лет оно ни разу не наедалось досыта, а теперь насытилось и наконец делало то, ради чего росло все эти годы.
– Чёрт меня раздери… – прошептал Виктор, задрав голову. – Оно же цветёт. Зимой.
Мороз взялся за него в ту же минуту.
Первыми сдались раскрытые белые цветы на концах побегов. Лепестки их по краям чернели, скручивались и осыпались на снег – уже мёртвыми. Следом за цветами стали чахнуть мясистые побеги. Влага в них замерзала, и жгуты лопались сухо и коротко. Звук шёл сверху вниз, учащался, и через минуту над улицей стояла сплошная трескотня.
Я держал ладонь на основании ствола и не отпускал.
Растение поняло это всем своим огромным телом: еда кончилась, тепло ушло, а само оно теперь стоит на морозе голое и мокрое, вытянутое из-под земли на пять саженей. Внизу, у моей руки, серая масса дёрнулась и потянулась обратно вниз, к теплу и темноте.
– Виктор, закрывай.
Порода сошлась над воронкой одним движением, и Виктор давил её, пока земля не встала вровень с улицей. То, что осталось наверху, отрезало от корня начисто.
Оно простояло ещё минут десять.
Огромный серый ствол переломился у самого снега и рухнул поперёк улицы, разбрасывая мёрзлые цветы, и рассыпался на куски там, где ударился. Мы стояли и смотрели, пока последний жгут не перестал шевелиться.
А потом в домах по всей деревне разом закричали.
Я знал, что там случилось. А потому был готов к тому, что нам предстоит сделать дальше.
Глава 7
Кричали во всех домах сразу.
Мы вбежали в первую избу, и я увидел то, к чему готовился. Мужик, который час назад чинил при лучине сбрую, лежал на полу навзничь, выгнувшись, и хватал ртом воздух. Пальцы его скребли по крашеной половице без остановки. Жена сидела рядом на коленях, серая, и не помогала ему, потому что сама заваливалась набок.
Я опустился к нему и положил ладонь на грудь.
Сердце под моей рукой шло редко и слабо, с провалами, и с каждым разом становилось тише. Тело было чистое, здоровое, без единой болячки, и оно замирало.
– Всеволод, что с ними? – Виктор придержал бабу за плечи и не дал ей упасть лицом в пол.
– Корень их кормил пятьдесят лет, – ответил я, не поднимая головы. – Сердце гонял, тепло держал. Тела за это время разучились работать сами. Я убил его сердцевину, и теперь им нечем жить.
– Так они же... из-за нас?
– Из-за меня. Разбираться будем потом. Варвара!
Она вошла с корзиной и сразу опустилась к бабе, нащупывая пульс.
– Считаю, – быстро сказала она. – Сорок. Тридцать восемь. Всеволод Сергеевич, у неё сейчас встанет сердце!
Я положил ладонь на бабу и погнал в неё силу.
Тело приняло чужую жизнь охотно, потому что другой не имело. Сердце под моей рукой подобрало ритм, кожа порозовела, дыхание выровнялось. Через минуту я так же поднял мужика, и оба они лежали на полу, живые и глядящие в потолок.
Держать их обоих приходилось теперь без единого перерыва. Стоило мне ослабить поток, и сердце снова сбивалось, дыхание редело.
– Семнадцать человек, – сказал Виктор, вставая.
– Знаю. Считай сам: троих я утяну, четверых удержу с трудом. Семнадцать не удержит никто.
– Тогда что делать?
Оставался один способ. Я не знал, сработает ли он на тех, кто полвека был связан с чужим корнем. Ответ лежал в томе дедовского справочника, в главе про якоря.
– Виктор, слушай внимательно и делай быстро. Всех до единого свозим сюда, в этот дом и в соседний, кладём в тепло рядами. Печи топить в обеих избах, воду греть. Грач и люди Нефёдова – на переноску. Варвара, давай твоё тёмное снадобье, то самое, для тех, кто не ест.
