***
Часа в три по полудню третьего дня мы остановились в деревне соседней губернии. Темнело рано, и Нефёдов, высунувшись из своей повозки, объявил, что дальше до ночи жилья не будет. Ночевать же в поле, добавил он, не станет даже за большие деньги.
Деревня стояла в стороне от тракта, домов в двадцать, и с дороги её было почти не видно за снегом. Грач спрыгнул с козел первым и прошёл вдоль улицы шагов на тридцать, глядя под ноги.
– Следов нет, Всеволод Сергеевич, – сказал он, вернувшись, и это были первые его слова за день. – Снег с ночи. Ни санных, ни пеших. А дым идёт из каждой трубы.
– Сидят по домам, – пожал плечами Нефёдов. – Зима, что им по улице ходить?
Грач промолчал и повернулся ко мне, и я не нашёл, что ему возразить.
Нефёдов ушёл договариваться о крове и вернулся быстро, довольный, и повёл нас к дому, который выделялся среди прочих: пятистенок с высоким крыльцом, с резными наличниками и с двумя трубами, из которых шёл дым.
– Староста, – сказал Нефёдов. – Принимает с радостью и денег не берёт. Говорит, гости у них редко, всем рады.
Виктор остановился у ворот и втянул носом воздух.
– Не нравится мне, как здесь пахнет, – проговорил он тихо.
Я прислушался к своему чутью, оно промолчало. Ни тёмного, ни больного здесь не чувствовал. Обычная деревня под снегом, дым и мороз.
Староста оказался большим мужчиной с бородой, в чистой рубахе, встретил нас в сенях поклоном. Жена его хлопотала у печи, и две дочери, лет по шестнадцати, накрывали стол, не поднимая глаз. Было накрыто на всех, но такого я не видел даже у себя на праздники: утка, зажаренная целиком, и кролик в горшочке. Кабанина ломтями лежала отдельно на доске, и рядом с ней стояли кувшины с квасом.
– Охотой промышляете? – Нефёдов сел первым и оглядел стол с уважением.
– Места здесь дикие, барин, – ответил староста, усаживаясь напротив. – Зверь людей не шибко боится. Вот и пропитание на зиму без всякой городской работы. Что добыл, то и твоё.
– Завидую, – Нефёдов взял мясную ножку. – В губернии за такого кабана попросят как за корову.
Он ел с удовольствием и нахваливал, и его люди ели, не поднимая головы. Виктор взял пирог, отломил и положил обратно. Варвара сидела рядом со мной и не взяла ничего.
Я по её рукам заметил, что она насторожилась. Лицо у неё оставалось прежним, спокойным и чуть сонным. Руки же она сложила на коленях и держала неподвижно ладонями вверх – так она слушала больных.
– Что ж вы не едите, барин? – спросил староста. – Для вас старались.
– Не голоден, – ответил я. – Живот в дороге прихватило. Как бы хуже не стало, если наемся.
Староста посетовал на дорогу и на то, что городским людям в пути всегда тяжело, но настаивать не стал.
На всё это у них было не больше получаса, а знать о нас они не могли. Тракт проходил стороной, деревню мы могли и проехать, и проехали бы, если б не Нефёдов. Такой стол не накрывают за полчаса — его готовят заранее, зная, что придут гости.
– До Владимира далеко ещё? – спросил я старосту.
– Далеко, барин. Дня три, ежели дорога. А она нынче худая. Оставались бы вы до оттепели: места у нас много, стол не оскудеет.
– До оттепели?
– А куда вам спешить? – сказал он просто и тепло улыбнулся.
Дочери его подавали и уносили, и ни одна из них не подняла глаз на приезжих. Жена старосты двигалась ровно и медленно, и за весь ужин она ни разу не обернулась к столу и не сказала ни слова. В доме вообще было тихо, и тишина эта была не деревенская: ни собаки во дворе, ни кошки под лавкой.
Всё это было настолько странным, что я решил посмотреть лекарским зрением ещё раз. Опустил глаза к столу, чтобы не встречаться взглядом с хозяином, и осмотрел горницу.
И увидел то, что мне совершенно не понравилось.
От старосты и от всей его семьи вниз уходили нити. Тонкие, серые, они начинались у сердца и шли сквозь половицы в землю под домом, и по ним медленно, толчками, что-то поднималось снизу и что-то уходило вниз.
Четыре человека были в этой горнице, и все были привязаны к тому, что лежало под этим домом. Это был не паразит. Скорее хозяин. Земля здесь держала своих людей на привязи и кормила их, а они кормили её.
А потом я перевёл зрение на Нефёдова, и у него, из-под расстёгнутого сюртука, из самой груди вниз уже тянулся тонкий серый росток. Совсем короткий, в палец длиной, и до пола он ещё не достал.
– Надо уходить, – сказал я, повернувшись к Варваре.
В этот момент Нефёдов, обгладывавший кабанью ногу, положил её на тарелку, вытер пальцы и поднялся с кружкой кваса в руке.
– Так вот, друзья, – громко и тепло сказал он. – Я хочу выпить за этот дом. За хозяев, за стол, за то, что здесь так хорошо. Я много ездил, барон, и нигде мне не было так покойно. Знаете, что я решил? Останусь здесь. Навсегда!
Глава 6
Нефёдов стоял с кружкой в руке и улыбался всем за столом.
За те три дня, что мы тряслись по зимним дорогам, я успел изучить его улыбки. Была торговая, была светская, была та, которой он прикрывал скуку. Эта не походила ни на одну из них. Человек с таким лицом только что нашёл дом, который искал всю жизнь, и не понимал, отчего не обрёл его раньше.
– Прекрасное решение, Николай Семёнович, – сказал я и поднял свою кружку с квасом. – Место здесь и правда спокойное.
Варвара рядом со мной не шевельнулась, только пальцы её на коленях сжались в кулаки. Виктор медленно опустил на стол недоеденный кусок пирога.
– Вот! – Нефёдов повернулся ко мне всем корпусом, и в голосе его прозвучало торжество. – Вот отчего я вас, барон, всегда уважал. Другой бы принялся отговаривать, суетиться, поминать дела. А вы понимаете.
– Понимаю. Только сперва надо дела и закончить, иначе какой же вы хозяин своего слова?
Староста поднял голову от своей тарелки и посмотрел на меня спокойно, доброжелательно и без всякой тревоги, и в глазах его не было ничего живого.
– Какие же у вас дела на ночь глядя, барин? – спросил он.
– Хозяйские. Лошади не поены, повозки под снегом, в одной из них склянки с настойками, которые на морозе трескаются. Николай Семёнович, вы человек в дороге бывалый, скажите: можно ли бросать сундук в чужом дворе на ночь?
Нефёдов моргнул и медленно потёр переносицу тыльной стороной ладони. Слово «сундук» дошло до него быстрее прочих, и рука его сама поползла к груди, где под сюртуком висел ключ.
– Сундук нельзя, – признал он неохотно.
– Стало быть, идёмте. Внесём вещи, распряжём лошадей и вернёмся к столу. Хозяева подождут четверть часа, тут и говорить не о чем.
– Подождём, – согласился староста. – Куда ж нам спешить.
Он сказал это ласково, и от этого у меня по затылку прошёл холод. Я поднялся первым, подал руку Варваре и пошёл к двери, не оглядываясь, чтобы никто не увидел моего лица.
Виктор нагнал нас уже в тёмных сенях. Нефёдов вышел последним, оборачиваясь на тёплый свет горницы, и двое его людей потянулись за ним тяжело и медленно.
Дверь за нашими спинами затворилась мягко и без стука.
Мороз ударил в лицо, и я вдохнул его полной грудью. Двор лежал под чистым синим снегом, у ворот темнели наши повозки, и от лошадей поднимался пар. Грач стоял у передней с ведром в руке и смотрел на нас поверх лошадиной спины.
– Грач. Ты ел в доме?
– Никак нет, – он поставил ведро. – Мы с Прошкой лошадей обхаживали. Хлеб свой доели с утра.
– Хорошо. Виктор?
– Пирог взял, отломил и положил обратно, – он потёр шрам над бровью. – Не пошёл он мне, Всеволод. Запах у него неправильный, я сразу подметил.
– Варвара?
– Я даже кваса не пила, – она смотрела в землю и растирала ладони одна о другую. – Всеволод Сергеевич, у них тут дом на четверых, а стол на пятнадцать человек. И утка горячая. Её ставить надо было с полудня, а мы свернули сюда полчаса назад по прихоти Николая Семёновича.
– Ели двое его людей и он сам. Больше никто.
– Что вы такое говорите, барон? – Нефёдов стоял посреди двора без шапки и хлопал глазами. – Что значит ели? Ужин был превосходный. Знаете, я вот думаю: к чему нам эти повозки? Продадим их старосте, деньги ему пригодятся, а мы...
Договорить я ему не дал. Взял за плечо, развернул к свету из окна и раскрыл на нём сюртук.
Второе зрение я держал открытым с той минуты, как встал из-за стола.
Из груди Нефёдова, на ментальном уровне, из точки чуть ниже ключиц, вниз уходил серый росток. За те минуты, что мы шли из горницы во двор, он вытянулся вдвое и дошёл коллекционеру до колена. Кончик его слепо шарил в воздухе и тянулся к снегу, к земле, и до неё оставалось всего с ладонь.
– Грач, Виктор, держите его, – сказал я. – Крепко.
***
Двор я осматривал бегом, потому что у меня оставались считанные минуты.
Деревня лежала под снегом мёртвая и как будто уютная. В десяток дворов, все избы целы, ставни на месте, у заборов сложены поленницы. Из каждой трубы шёл ровный домашний дым, и ни один сугроб от улицы до крыльца не был тронут ногой.
Я проходил вдоль домов и заглядывал в окна.
В первом за столом сидела семья и ужинала. Во втором старуха вязала у печи, и спицы ходили спокойно. В третьем мужик чинил сбрую при лучине. Всё это выглядело до того обыкновенно, что за первым же поворотом улицы я поймал себя на желании постучать и попроситься на ночлег.
А потом я посмотрел вторым зрением, и вся деревня сразу стала другой.
Из каждого дома в землю уходили серые нити. От сидящих за столом, от старухи со спицами, от мужика со сбруей. Они шли вниз сквозь половицы, вглубь, под снег, и там, под деревней, сходились. Шли они с расчётом: от крайних домов длинные, от средних короткие, и все до единой стягивались в одну точку под серединой улицы.
По этим нитям всё время шло движение. Вверх поднималось редкими толчками что-то тусклое, вниз уходило гуще и чаще, и разницу можно было уловить даже без второго зрения.
Люди в этих домах давно уже не жили. Они кормили собой своего хозяина.
– Виктор! – позвал я, вернувшись к воротам двора старосты. – Слушай землю.
Он присел на корточки, стянул рукавицу и вдавил ладонь в снег до самой мёрзлой земли.
– Есть, – сказал он через минуту, не поднимаясь. – Слоями идёт, Всеволод. Сверху мерзлота, обычная. А ниже, саженях в двух, тепло. И оно не каменное. Порода вокруг холодная, а внутри неё сеть, и она тёплая, живая. Идёт от дома к дому во все стороны и сходится к середине улицы. Там узел, и он большой. Я такого никогда не слышал.
– Дерево? – спросила Варвара.
– Не дерево, – ответил я раньше Виктора. В растениях разбирался лучше него. – Дерево я узнал бы сразу. Корни у дерева ищут воду и свет, а эти ищут людей. И греется оно не от солнца, а от того, что берёт по нитям.
– Всеволод Сергеевич, – Варвара подняла на меня глаза. – А эта штука... Она разумная?
Отвечать я не стал, потому что у повозок закричал Прошка.
Нефёдов вырывался из двух пар рук. Он не бился и не орал, а вежливо и настойчиво объяснял двум держащим его мужикам, что они не понимают своего счастья, что дом тёплый, стол богатый, и в этом самом доме он наконец отдохнёт от дорог, аукционов и вечной погони за чужими вещами. Голос у него был свой, а слова чужие. Серый росток дотянулся до снега и лёг на него концом, шаря по насту.
– Варвара, рвотное, – сказал я. – Самое сильное, какое есть.
– Есть с чемерицей, – она уже лезла в корзину. – Только оно жестокое, Всеволод Сергеевич. Человека выворачивает наизнанку.
– Значит, вывернет.
Возились мы вдвоём у задней повозки на ветру при двух фонарях.
Рвотное подействовало быстро, и подробностей этой четверти часа Нефёдову я решил потом не пересказывать. Из него вышло всё, что он съел за столом старосты, и Варвара стояла над ним со склянкой и заставляла пить ещё, пока не пошла чистая вода.
Росток от этого никуда не делся из его груди. Он побледнел и стал тоньше, но держался в груди коллекционера цепко, и слепой кончик его снова пополз к земле.
– Не берёт, – Варвара вытерла руки снегом. – Половина ушла, а половина уже проросла в него.
– Значит, будем пересаживать.
Я знал этот приём и делал его однажды. Тогда понял простую вещь, и с тех пор она меня выручала не раз. Живое, которому дали работу, эту работу выполняет и не рассуждает. Спорить с таким бессмысленно, ему надо предложить работу получше.
– Грач, возьми из повозки мешок с еловым лапником и ту связку зимней травы, что Варвара везла на растопку. Виктор, разгреби мне снег до земли, вон там, шагах в десяти, и обложи меня валом, чтобы не тянуло ветром.
Всё нужное лежало под рукой. Не хватало только мяса, куска той самой кабанины. Я стащил его со стола заранее: знал, что кабанину придётся исследовать.
На расчищенном пятачке я сложил гнездо: лапник, поверх зимняя трава, в середину мясо. Потом опустил обе ладони на этот ком и открылся.
Своей земли под ногами у меня не было, и леса на семь вёрст вокруг – тоже. Зато лапник был живой, трава была живой, и этого хватало. Сила пошла из меня в гнездо ровным потоком, ветки налились, хвоя потемнела и запахла летом, и посреди зимнего двора этот запах ударил в нос всем, кто стоял рядом.
Росток в груди Нефёдова дрогнул и повернулся ко мне.
– Идёт, – прошептала Варвара. – Всеволод Сергеевич, он идёт к вам.
– Пусть идёт. Держите его крепче, сейчас будет неприятно.
Серый кончик вытянулся к гнезду, качнулся и опустился в разогретую хвою. Росток выходил из груди коллекционера пядь за пядью, тем же путём, каким входил, и с лица Нефёдова понемногу сходило блаженство.
Когда последний вершок серой нити выскользнул из-под ключиц и ушёл в гнездо, коллекционер обмяк на руках у державших.
– В печь, – сказал я. – Нет, стой. Печи в доме, а туда мы не пойдём. Грач, лей масло из фонаря и поджигай прямо здесь.
