– Всеволод Сергеевич, – она подняла голову. – Его на десять дней собирали. На одного человека.
– Значит, разольём на семнадцать и разведём вдвое. Княжичу соберём новое, а этих я на дороге не оставлю.
Варвара кивнула и больше не сказала ни слова.
Дальше была самая длинная ночь этой зимы.
Их свозили на розвальнях, по двое и по трое, и укладывали на полу двух изб головами к печам. Нефёдов работал наравне с егерями, в шубе нараспашку. Он таскал людей на руках и ни разу не пожаловался. Виктор грел породу под обеими избами, и от пола шло ровное тепло. Варвара разливала снадобье по ложке и поила насильно, разжимая зубы, а Дуня, единственная из деревенских, кто держался на ногах, ходила за ней с кружкой и подавала воду.
Работать я ушёл на опушку, к старому ельнику.
Якорь сознания устроен просто: от искры разума человека к живому дереву протягивается нить, и пока дерево живо, человек держится на поверхности. Своей земли у меня тут не было, зато ельник за околицей стоял живой и старый, а деревья ко мне идут почти на любой земле.
Я выбирал дерево, клал ладонь на ствол и просил его поддержать чужого человека. Ель отозвалась не сразу, дерево здесь думает медленно. Затем от неё шло тепло, и я вёл нить от корня к избе, находил в темноте нужную грудь и вязал узел там, где полвека сидела серая присоска.
Первый якорь занял у меня половину часа. Пятый по счёту я поставил уже за десять минут. К десятому руки у меня тряслись, и Грач приносил мне снег, чтобы я тёр им лицо.
Семнадцатый узел я вязал уже на сером рассвете.
Шестнадцать человек легли на ели ровно, а семнадцатая не легла.
Мать старосты, старуха лет девяноста на вид, висела на корне дольше всех, дольше своего сына. Я подводил к ней нить трижды от трёх разных деревьев, и каждый раз узел соскальзывал.
– Не берёт, – сказал я вслух. – Дерево её не чувствует. Она уже не совсем человек, Виктор. В ней от корня больше, чем от себя.
Старуха дышала на полу, и между вдохами у неё проходило по десять ударов сердца.
Я знал ещё один способ: он был в справочнике сразу за якорем, написан отдельной строкой и с отдельным предупреждением. Называлось это привязкой к себе, и держала она крепче любого дерева, потому что дерево можно срубить, а привязанный к друиду человек жив ровно до тех пор, пока жив сам друид.
Помню, подобные способы уже использовал. Но с печатями, а не людьми.
– Всеволод, – Виктор смотрел на меня и всё понимал. – Ей девяносто.
– Ей девяносто и она живая. Подумай сам: если я её отпущу, то всё, что мы делали ночью, было ради шестнадцати из семнадцати. Такие сделки я не заключаю.
Я опустился на колени, взял сухую руку старухи и привязал её к себе.
Толчок прошёл через грудь и осел где-то за грудиной, и с этой минуты в моей жизни появился ещё один пункт расхода, постоянный и без срока. Старуха сделала глубокий вдох, потом ещё один, и веки её дрогнули.
Валерьян за такое устроил бы мне разнос на весь дом. Но дед был в четырёх днях пути, и спорить со мной было некому. На столь большие расстояния призрак путешествовать не способен. Ему лучше всего на родовой земле.
***
К полудню в двух избах ожили все семнадцать. Просыпались по-разному, и первым делом каждый спрашивал год.
Староста сел на полу, оглядел горницу и беззвучно заплакал, вытирая лицо ладонью. Ему было под шестьдесят, и последние пятьдесят из них он прожил в одном дне.
Хуже всех эта ночь обошлась с Марьей.
Она уснула девушкой шестнадцати лет, а проснулась женщиной сорока с лишним, и это случилось за одну ночь. Варвара сидела с ней два часа, держала за руки и объясняла заново, спокойно, не повышая голоса. Мать свою дочь при этом не узнала вовсе. Дочь узнала мать и не смогла с ней говорить.
Дуня, младшая, попала в ловушку всего четыре года назад и повзрослела всего до двадцати.
– Барин, – спросила она меня на крыльце. – А это лечится?
– Нет, – сказал я. – Не лечится. Вы прожили эти годы, просто не заметили их.
Дальше пошла работа, которую я умею делать лучше всего.
Деревню бросать было нельзя, потому что якоря стояли на здешних елях, и увезти людей отсюда значило оборвать нити. Значит, деревня оставалась на месте до весны, а к весне я собирался придумать, как переносить якоря на новые деревья.
Двое людей Нефёдова оставались тут за старших с деньгами и с приказом закупить хлеб и соль в ближайшем селе. Я проверил обоих вторым зрением; корни у них были короткие, не успели укорениться, рвотное и последующая гибель растения сняли заражение.
Виктор поднял и утеплил землю под тремя избами, чтобы семнадцать человек прожили зиму в тепле и не топили лишнего. Письма ушли волостному правлению и становому приставу, и в них было ровно столько правды, сколько казённая бумага способна переварить: мор неизвестного происхождения, деревня на карантине, расходы принимает на себя барон Дубровский.
Ящик с клеймом я убрал в дорожный сундук.
Выехали мы после полудня, потеряв почти сутки, и Нефёдов долго молчал, глядя в окно повозки.
– Барон, – сказал он наконец. – Я вам вчера сказал, что должен. Так вот – ошибся. Я вам должен теперь вдвое.
Про княжеский дом он заговорил ближе к вечеру, и договорил то, о чём замолчал вчера.
– Разбирались многие господа, почему княжич, к которому мы едем, слёг. Но причины не нашли никакой, – сказал он. – Однако есть одна деталь, и о ней в доме не говорят вслух. В спальне у него держится запах.
– Какой?
– Сладкий, – Нефёдов поморщился. – Цветочный, густой, до тошноты. Третий год держится. Цветов в комнате нет и не было, зимний сад в другом крыле. Окна моют, полы скоблят, стены белили дважды. Запах остаётся. Прислуга шепчется, что это душа его так пахнет, а маги говорят, что прислуга любит выдумывать то, чего не понимает.
Я смотрел в чёрное окно и вспоминал, чем пахло под колодцем на глубине двух саженей.
– Николай Семёнович, за год до того, как он уснул, в доме кто-нибудь гостил?
Нефёдов повернулся ко мне очень медленно и без улыбки.
– Гостил, – сказал он. – Осенью. Вежливый господин из Петербурга, по делу о лесных наделах. Прожил три дня, был приветлив со всеми и оставил Мише подарок на именины, – он помолчал. – Барон, вы меня сейчас пугаете сильнее, чем та деревня. К чему эти вопросы?
– Скоро узнаете, – коротко ответил я.
***
Усадьба князя Радомирского стояла в семи верстах от тракта и третий год жила как в осаде.
Ворота нам открыли далеко не сразу и не с первого стука. Шторы на окнах второго этажа были задёрнуты все до единой, снег во дворе лежал чистый, и по нему было видно, что гостей тут не бывает.
Пётр Илларионович Радомирский принял нас в кабинете стоя и садиться даже не предложил.
Ему было под шестьдесят, и держался он прямо, а лицо у него было таким, словно он три года подряд каждое утро проверяет, дышит ли ещё его сын. Я такие гримасы видел в санатории у родственников безнадёжных и научился по ним читать многое.
– Николай Семёнович, – сказал князь. – Вы просили о встрече по неотложному делу, и я вас принял, потому что вы никогда меня не обманывали. Кто этот человек?
Нефёдов взял первый вопрос на себя, по нашему уговору, и справился блестяще.
Говорил он добрую четверть часа без передышки. Про баронство под Волгином, про санаторий с водолечением и соляной пещерой, про отставного полковника, которого столичные светила списали, а мы подняли на ноги. А также про тех, кого вылечили от искряницы. Он назвал три фамилии, которые князь знал лично, и после третьей фамилии Радомирский впервые посмотрел на меня.
– Второй вопрос, – сказал он. – Почему вы, барон, а не из столицы? У меня их перебывало четверо, и каждый был лучшим в своём деле.
– Потому что они искали болезнь, – ответил я.
– И не нашли.
– И не могли найти. Ваше сиятельство, я скажу коротко и не в утешение. В теле вашего сына болезни нет. Её там нет с самого начала, и все четверо ваших светил сказали вам правду: тело здорово. Вот только они на этом остановились, а я не остановлюсь, потому что вопрос стоит по-другому. Не что с ним, а кто с ним это сделал.
В кабинете после этого сделалось очень тихо.
Князь смотрел на меня и молчал, и я видел, как в нём ворочается то, что он три года держал под замком.
– Продолжайте, – сказал он.
– Мне нужно его осмотреть. После осмотра я скажу вам, что вижу, без утайки. Если вам нужно утешение, я развернусь и уеду прямо сейчас, потому что утешать я не умею и не берусь.
– Уже сыт по горло утешениями, – Радомирский поднял руку и потёр висок. – Хорошо. Только сперва вы кое-что мне покажете. Вы врач, барон, и с моим сыном будете работать руками. Прежде чем я пущу к нему очередного незнакомца, я хочу увидеть, что эти руки умеют.
– Разумно, – согласился я. – Кого лечим?
Князь молча дёрнул шнур звонка у стола.
Осипа Тарасовича Гвоздева ввели под руки, и он этого стеснялся.
Ему было лет сорок пять. Маг жизни, из тех, кого нанимают в богатые дома посменно и держат до полного износа. Три года он через день ложился рядом с княжичем и гонял чужую кровь чужой же силой – без отдыха, до полного истощения.
– Полгода назад слёг, – сказал князь. – Держу его в доме, потому что выбросить человека, который сжёг себя за моего сына, не могу. Столичные уже смотрели. Сказали, что каналы выжжены и восстановлению не подлежат. Если вы, барон, сумеете хоть что-то, я поверю вам и во всём остальном.
Гвоздева усадили в глубокое кресло у окна. Руки у него лежали на подлокотниках плетьми, пальцы подрагивали мелко и часто.
– Рубаху расстегните, Осип Тарасович, – сказал я. – Будет неприятно, но недолго. Кричать можно.
– Да я привык, барин, – он усмехнулся серым лицом. – Три года вон кричал молча.
Я положил ладони ему на грудь и проник вторым зрением внутрь.
Картина открылась мне вполне понятной и зловещей. Источник у него сидел на месте и работал вполсилы. А каналы, по которым сила должна была идти к рукам, стояли забитые.
Столичные светила не соврали ему. Обычным целительством восстановлению они не подлежали.
Зато я третий месяц имел дело с телом, у которого каналы пробивал заново проснувшийся источник, и знал теперь про эти русла кое-что, чего не написано ни в одном учебнике империи.
– Осип Тарасович, вопрос по делу. Больно вам сейчас где?
– В плечах, – он подумал. – И под ложечкой. Будто там узел завязали.
– Значит, там и стоит пробка. Терпите.
Пробивать спёкшиеся каналы силой означало сжечь то, что осталось. Я пошёл другим путём и повёл в него жизнь, ту самую, которой в этом человеке недоставало три года. Ткани отозвались первыми, следом начали отпускать спёкшиеся стенки каналов, и в них снова появилась влага.
Дальше я не стал ничего пробивать вовсе. Подвёл жизнь к его источнику и подтолкнул его к работе.
Сила пошла по руслам сама, медленно, нащупывая дорогу, и там, где натыкалась на пробку, я подводил живое с обеих сторон и размягчал стенки, пока она не проходила.
Гвоздев молчал и терпел добрых двадцать минут. На двадцать первой он застонал сквозь зубы и вцепился в подлокотники.
– Плечи, – выдавил он. – Великий Житень, плечи горят!
– Горят – значит идёт. Ещё немного.
Когда я убрал ладони, рубаха на мне была мокрая насквозь.
Гвоздев сидел и молча разглядывал собственные руки. Потом поднял правую, повернул ладонью вверх и подержал над ней бледный зеленоватый огонёк размером с наперсток.
Мага в кресле трясло, и слёзы у него текли по щекам в бороду, а огонёк над ладонью держался ровно.
– Полностью я вас не вылечил, – сказал я. – Три года износа не исправить за час. Работать в полную силу вы больше не сможете, и я вам это запрещаю. Но каналы у вас живые, а дальше дело за временем и режимом.
Князь Радомирский стоял у стола и держался за его край.
– Идёмте, – сказал он. – Я покажу вам сына.
***
В комнате княжича было тепло, светло и совершенно тихо.
Здесь витал тяжёлый сладкий запах, до першения в горле. И я его узнал – тот самый, который я вдыхал под землёй посреди чужой деревни.
Михаил Петрович Радомирский лежал на спине поверх свежего белья, и был он взрослым мужчиной двадцати четырёх лет. Плечи развитые, руки без единой пролежни, ногти подстрижены, борода побрита. За три года ему не дали усохнуть, и я мысленно снял шляпу перед теми, кто это делал.
Второй маг, сменщик Гвоздева, сидел у изголовья и поднялся при нашем появлении.
Я работал сорок минут и делал всё по порядку. Говорил вслух, потому что за моей спиной стоял отец и ему нужно было слышать каждое слово.
Сердце сильное, ритм ровный, шестьдесят два удара. Лёгкие чистые, и дышит он самостоятельно. Печень с почками у него работают исправно. Мышцы держатся на чужой силе, но работают. А вот голову я осматривал долго.
Мозг у него не затронут. Он просто ничего не делал все эти три года.
Тогда я ушёл глубже, туда, куда лазил недавно в маленьком беличьем теле.
Магического источника в княжиче не было, он никогда не был магом. Но там, где держится то, что делает человека самим собой, я увидел единственное, что искал.
Из груди княжича, от сердца, вверх и в сторону уходил серый корешок. Тонкий, в толщину карандаша, сухой и мёртвый. Он тянулся на аршин и обрывался в воздухе рваным концом, обрубленный давно и не им самим.
