— А что звери? — она фыркнула, но как-то неуверенно.
— Вот-вот. Подумай-ка, решила бы ты так поступить с Сиркой? — Я шагнул к ней, глядя сверху вниз. — Есть не только Звери Духа, сестрёнка, они же живые, мать твою. И мы с тобой занялись питомником именно поэтому. Вложили в них золото, время и знания. Не забывай об этом. Вспомни, как ты смотрела на умирающую Искру. Я строю здесь независимое предприятие, а не перевалочный пункт. И если ради этого нужно играть с клановыми ублюдками в их игры — я буду играть.
Какое-то время она молчала, переваривая сказанное, затем перевела взгляд на Сирку. Гончая непонимающе смотрела на нас, нервно почесывая за ухом.
— А золото вперёд зачем отдал? — Кара сменила тему. — За голые слова!
— Этим словам я верю. Сходится с тем, что говорили Вороны. — Я подобрал брошенную у бадьи тряпку и повесил на край. — Завтра изучу копии. Если Дарен соврал — я потерял пять золотых, зато узнал ему цену. Не соврал — я купил глаза в Канцелярии.
— Бумаги эти... — Она понизила голос. — Жалу повезёшь?
— Повезу. Уговор есть уговор. — Я поглядел на опустевший тракт. — Только даром это делать не собираюсь. Будет у меня к Аэрину встречный разговор.
— Какой?
— Завтра узнаешь, — пообещал я. — Сперва поглядим, что принесёт Дарен.
И Пустой выполнил обещание. Просунул свёрток в щель и ушёл, не сказав ни слова.
Писал Дарен прям как писарь — перенёс все четыре запроса, с датами, номерами журналов и именами тех, кто их принимал. Я разложил листы на столе и просидел над ними достаточно долго. Всё сходилось. Сначала эти люди привезли заразу, а потом приехали спрашивать, как она распространяется и кто на архипелаге умеет с ней работать.
Какого хрена? Неужели Совет настолько слеп, что даже обычный смотритель знает больше?
Пришлось одёрнуть себя. Далеко не обычный…
Я сложил листы и убрал в тайник.
Покоя не давало одно. Вороны берут за свои сводки тридцать золотых, и Каэль предупредил меня позавчера. Дарен уже наутро после сожжения трупы Искры стоял у моих ворот с готовым товаром.
И я много дал бы за то, чтобы знать, кому ещё он носит такие свёртки.
К полудню пришла Морта.
Она приходила и раньше — но двор уже стоял закрытым. К заслонке тогда выходила Кара, я сидел у Тила. Правды сестра не прятала: был тяжёлый приступ, мальчика вытащили, внутрь нельзя три дня — карантин. Мать выслушала и ушла.
Сегодня я вывел к воротам самого Тила.
До окошка мальчишка не доставал — я подкатил ему чурбак, и Тил вцепился пальцами в нижний край заслонки. Между ними оставалась толщина доски.
— Мам, я тут столько жру! — счастливо начал он с главного. — Честно, спроси у кого хочешь. И Нойс меня учит кость точить, у меня почти вышел шарик, только кривой пока...
Он тараторил — про то, какая красивая Кара, про Хрома, который ворчал на него из загона, про хлеб Кары, вкуснее рыночного — а про ту ночь не сказал ни слова. Я слушал вполуха и следил именно за этим. Раз-другой он был совсем рядом — начинал про то, как спится на новом месте — запинался и обходил тему. Ему всего одиннадцать, а он сознательно, по-взрослому щадил мать.
Морта кивала, поддакивала, а её глаза поверх его макушки всё чаще поднимались ко мне. Дождавшись паузы в трескотне сына, она негромко спросила:
— Смотритель. Вы ведь знаете, что я хочу спросить?
— Приступ был. Тяжёлый. — Я опёрся ладонью о створку. — Мы с Карой его вытащили. Пока что угроза миновала.
— Кровь шла?
— Да, но с той ночи — ни разу. — Про непонятную речь я уточнять не стал. — Но эта дрянь сидит глубже, чем я думал, Морта. Травами и холодом тут долго не протянуть.
— А… — её голос дрогнул, но она откашлялась и упрямо посмотрела на меня. — А чем тогда?
— Знанием, которого у меня пока нет. — Врать ей было незачем. — У меня есть план. Завтра снимут карантин — поеду договариваться, чтобы посмотреть кое-какие записи. Морта, это не быстро. Чтобы помочь мальчику, мне нужно хотя бы две недели.
Морта долго молчала и смотрела на парнишку — Тил под её взглядом старательно улыбался.
— Той ночью, — спросила она наконец сына, — страшно было?
— Я всё проспал! — моментально ответил Тил. — Честно. Лёг и проспал до утра. Мне даже сон снился, хороший, про лошадей.
Он спокойно, старательно, с подробностями врал ей в глаза. Мать знала от Кары, что той ночью сына еле вернули. Он догадывался, что она знает. И оба берегли друг друга как умели.
У меня сжало горло. Старею, что ли…
Я отвернулся проверить засов, с которым всё было в порядке.
Морта молча приняла ложь — только пальцы на краю окошка побелели.
— Слушайся Смотрителя, — велела она. — Ешь что дают. Рубахи я чистые принесла... — Она подняла с земли узелок и запнулась, глянув на запертую створку.
— Оставьте у столба, — подсказал я. — Заберём, как отойдёте. У нас с этим строго.
— Строго... — повторила она, и мне послышалось в этом одобрение. — Две недели, Смотритель. Да?
— Да. Потерпите, — кивнул я.
Женщина ещё раз, долго, посмотрела на сына, потом отняла пальцы от края и, не оборачиваясь, пошла прочь.
Тил простоял на чурбаке, пока она не скрылась из виду, и слез. Я задвинул заслонку.
— Она ведь знает, да? — спросил он, глядя в створку. — Про ночь. Знает, что было очень плохо?
— Она твоя мать, Тил. Конечно, она знает, — подтвердил я.
— Так и подумал. — Он совсем не по-детски вздохнул. — Просто если скажу сам, она будет плакать при мне. А так — потерпит до поворота. Мне тяжело видеть её слёзы, тоже начинаю плакать.
Возразить мне было нечего.
Вечером он нашёл меня в мастерской, где я перебирал сушёный сбор для его отвара. Постоял у порога, посмотрел, как я щиплю листья, и тихо спросил в спину:
— А если записи не помогут... я умру?
Отложил пучок и повернулся к нему. Вполсилы отвечать было нельзя — фальшь этот пацан чуял без ошибки.
— Не знаю. Подумай вот о чём. Лекари отмеряли тебе срок до пятнадцати лет — так вот, раньше пятнадцати не сдавайся, понял? Ещё целых четыре года, а за четыре года я успею много.
Тил обдумал это со своей всегдашней серьёзностью и кивнул.
— Тогда я пока не буду умирать, — решил он. — А можно я шарик доточу? Нойс сказал, до ужина можно.
— Иди, — отпустил я его. — За ужином чтоб две миски сожрал.
— Ха-ха, а вы так раньше не говорили. Да! Жрать три миски!
— Я же сказал две, — улыбка сама наползла на лицо.
— Три, дядь Рик! Три миски! Жрать! — и он убежал через двор обычным мальчишеским топотом.
Совсем недавно он уставал от обычной ходьбы.
А следом карантин сняли.
Посыльный Канцелярии передал лист с печатью — двор открыт, о любом инциденте сообщать немедленно. Я расписался в получении и пошёл запрягать Хрома.
— К Аэрину? — Кара вышла следом во двор.
— Ага. — Я вывел дрейка из загона. — Обещал же встречный разговор.
— И что просить будешь?
— Старые записи о хвори. Клановые. — Я затянул упряжь, и старый дрейк недовольно заворчал: он полагал, что после ночных смен ему положен отдых, но пора потихоньку поднимать свой статус.
Сам факт того, что я иду не пешком — поднимал мой уровень в иерархии Семи Хвостов. На самую малость, но и это неплохо.
— За бумажки Дарена — бумажки Корфа. — Кара хмыкнула. —Вернись до темноты. И не зли там никого, а то уж знаю твой характер.
— Я сама вежливость, — заверил я и забрался на телегу.
До поместья Жала Хром дотащил меня к полудню. На этот раз меня не ждали, так что у ворот продержали с четверть часа — стража доложила в дом, из дома прибежал слуга, и меня повели через двор к высокому крыльцу.
Замок жил своей жизнью — у дальних построек перекрикивались работники, из кузни тянуло углём.
Аэрин принял меня в кабинете Корфа.
Наследник сидел в отцовском кресле, которое было ему велико. Мальчишка сидел очень прямо, а поперёк колен у него лежала неизменная трость.
— Смотритель. — Он кивнул на стул напротив. — Садитесь. Отец в отъезде по делам клана, говорить будете со мной.
— Мне это и нужно. — Я сел. — Просьба была твоя, не барона.
Аэрин чуть прищурился, но смолчал.
— Слышал про ваш двор, — заговорил он, взвешивая каждое слово. — Вы неплохо справились. Нам с отцом понравилось, что вы не пришли за помощью.
— Хвастаться приеду как-нибудь в другой раз. — Я выдержал паузу. — Твоя просьба выполнена, Аэрин. Канал в Канцелярии работает.
Пальцы мальчишки дрогнули.
— Дарен?
— Да, — подтвердил я. — Сам пришёл к моим воротам, как ты и обещал. На второй день карантина.
— Я же говорил — он сам вас найдёт. — На секунду в голосе прорезалось обычное мальчишеское довольство, и Аэрин тут же его придушил. — Что он принёс?
— Как ты это сделал?
— Что… он… принёс? — Чеканя каждое слово, повторил парень.
Кхм… ну ладно.
Я пересказал всё по памяти, близко к бумаге.
На имени барона Тшена пальцы Аэрина легли на трость и замерли. Дослушал он молча, глядя куда-то поверх моего плеча, потом медленно проговорил:
— С Драконом сейчас опасно торговать даже тем, кто торгует всем. А такие на Семи Хвостах есть. Запомните эту формулировку, Смотритель. Пригодится, если вербовщики доберутся и до ваших ворот.
— Просьбу я выполнил. — Я посмотрел ему в глаза. — Теперь встречный разговор.
— Просьбу? Это была не просьба, деньги…
— Не нужно говорить сейчас со мной о деньгах, я хоть и подписал договор, но бесплатным служкой быть не намерен. — Качнул головой. — Мне нужны записи.
— Какие это? — Аэрин подобрался.
— Старые. Клановые. О звериных хворях, о редких случаях, о том, чего нынешние лекари не видели. — Я говорил спокойно, по-рабочему. — Хочу понять кое-что о заразе, от которой умерла та мантикора. Если она раньше встречалась — о ней писали. В старых клановых книгах, больше негде.
— У Жала нет таких записей.
— У Жала — нет. — Я подался вперёд. — Полгорода помнит, как после Раскола расходилось добро клана Песка. Ваш отец забрал очень много — питомник, звери, земли.
— К чему вы клоните?
— К тому, что клан — это не только звери и стены. У всякого старого клана есть книги. Родословные, рецепты отваров, записи о тварях за все эти сотни лет. Такое добро не выбрасывают. — Я откинулся назад. — Думаю, продолжать не нужно.
Аэрин чересчур долго молчал. Во дворе за окном перекликалась стража.
— Вы просите допуск в клановый архив, — сказал он наконец. — Чужих туда не водят. Отец вернётся чуть позже, я передам ему вашу просьбу.
— Будет поздно, — отрезал я. — Мне так не подходит.
— А клану не подходит, когда полезные люди начинают ставить условия. — Голос мальчишки стал тише, и эту манеру я узнал — так же тихо начинал говорить Корф, когда переговоры доходили до сути.
— Жалу не ставят условия, это понятно. Потому предлагаю обмен, как предлагал его твой отец. — Глаз я не отводил. — Твою просьбу выполнил по доброй воле, потому что это была просьба. И возить сведения дальше буду так же, по доброй воле. Но такая добрая воля работает в обе стороны, Аэрин. Прогибаться я не стану ни под Совет, ни под Гордея, ни под Жало. Начнёте приказывать… Что ж, в убытке останемся оба.
В кабинете стало очень тихо. Мальчишка смотрел на меня, и я почти слышал, как у него в голове работают шестерёнки.
