— Почему сразу в коридор?
— Потому что контр-адмиралу нужно одеться, а медблок не рассчитан на зрительный зал.
— Позвольте. — Айк подобрался и приобрёл осанку, с которой его предки, надо думать, выступали в народных собраниях. — Разберём по пунктам. Первое: я его близкий друг, самый старый в этой системе. Второе: я его сегодня уже видел, причём в состоянии, после которого людей не стесняются. Третье, решающее: я мужчина. Из всех присутствующих логичнее выйти в коридор тому, кто не подпадает ни под один из пунктов. — И он сделал в сторону Зиминой жест, который сам, вероятно, считал деликатным.
— Под первые два я подпадаю, — сказала Зимина.
Айк открыл рот. Потом припомнил что-то — судя по лицу, что-то из вчерашнего, с отчётливой командой «кругом» в середине воспоминания и закрыл его обратно, не израсходовав ни слова. Я в эту секунду очень кстати оказался занят рубашкой.
— Остаётся третий пункт, — упрямо сказал он.
— Третий пункт я как-нибудь переживу. — Настасья Николаевна повернулась к стойке с мониторами и стала изучать чужие кардиограммы с вниманием, которого они не заслуживали.
Из капсулы я выбирался, держась за борт: бедро напомнило о себе на первом же шаге и дальше уже не замолкало. Одевался я под их перепалку, и парадным это одевание назвать было нельзя: бедро отвечало на каждое движение коротким уколом, так что брюки я брал приступом, в два этапа, с перерывом на дыхание. Хромать я решил начать после совета, официально. Настасья Николаевна комментировала процесс, не оборачиваясь, одним качеством своего молчания: затылком я слышал этот комментарий лучше, чем любые слова.
— Всё, — доложил я, заправляясь. — Можно поворачиваться.
— А теперь, капитан, — Зимина отошла от мониторов, и голос у неё сменился на приказной, — выйдите. Нам с главнокомандующим нужно обсудить сведения особой важности. У капитанов третьего ранга допуска к ним нет.
— Минуту назад был.
— Минуту назад вы подавали контр-адмиралу туфли. Задача выполнена, допуск аннулирован.
— Настасья Николаевна, это произвол.
— Это режим секретности. Их нестыдно путать, они похожи. — Она наклонила голову набок. — И потом, господин Пападакис. Не пора ли вам на ваш любимый крейсер? Он там наверху один. Экипаж скучает без командира.
— За экипаж не волнуйтесь. — Айк скрестил руки на груди. — На «2525» осталась лейтенант Завадовская. Это означает, что крейсер в порядке, вахты в порядке, журнал в порядке и эфир в порядке. Подозреваю, что в моё отсутствие — даже в большем, чем при мне. Поэтому никуда я не полечу. Я буду сопровождать своего раненого друга и собираюсь находиться рядом с ним до самого конца.
— До конца чего? — поинтересовалась Зимина.
— Там будет видно, — ответил Айк. — Главное — рядом.
Переводчика не требовалось. «До самого конца» в исполнении Пападакиса означало: до дверей зала, где государь будет подводить итоги победы, а по возможности — на полшага дальше дверей. Вчера он пару часов был главным на орбите; сегодня ему хотелось стоять там, где об этом скажут вслух, и ставить Пападакису это в вину у меня не поднималась рука. Желание попасть в историю — не единственная, но главная его слабость.
— Иди, Айк, — сказал я. — Подожди нас у поста охраны. Если дальше не пустят — значит, не пустят, и спорить с Алексами я не советую.
— С Алексами не спорю даже я, — с достоинством ответил Айк.
В дверях он обернулся:
— Но у поста я встану так, чтобы меня было видно из зала. На всякий случай.
И вышел — с бурчанием, глухим и непрерывным, как работа вспомогательного двигателя. Слов в этом бурчании разобрать было нельзя, и делалось это, подозреваю, сознательно: за интонацию к ответственности не привлекают.
Переборка сошлась. В медблоке нас осталось трое: я, контр-адмирал Зимина и мой недозастёгнутый китель. Забегая вперёд, сообщаю: китель в дальнейших событиях участия не принимал и ответственности не несёт.
Сведения особой важности я добросовестно начал готовить заранее: прикинул, с чего начать про космодром и стоит ли трогать при закрытых дверях расчёты Гинце. Но, тут же остановился. Причина, по которой Настасья Николаевна с такой настойчивостью выставляла Пападакиса, не имела ни грифа, ни отношения к стратегии, и понял я это в ту секунду, когда она повернулась.
Женщины поворачиваются по-разному. Этот поворот я уже видел — сутки назад, в другом медблоке, на «2525», возле точно такой же капсулы. Ту партию нам доиграть не дали: даже Настасья Николаевна признала появление врага уважительной причиной. Признала — но не простила. Недоигранных партий она не бросала никогда — ни в тактике, ни в остальном. Об этом её свойстве я знал, помнил и всё равно оказался не готов.
— Настасья Никола…
Договорить отчество мне не дали. Она пересекла медблок быстрее, чем позволяла раненая нога, взяла меня за отвороты — хватка у неё была абордажная, из тех, после которых корабль меняет флаг, и поцеловала так, что вопрос о повестке заседания закрылся целиком.
Первые секунды я честно пытался исполнять обязанности главнокомандующего: оценить обстановку, восстановить управление, вернуть ситуацию в уставное русло.
— Нас ждёт император, — сказал я, когда мне вернули такую возможность.
— Через четырнадцать минут. — Отвороты она не отпустила. — Дорога вниз заняла у меня четыре. Обратно — под горку.
— Я не успею привести себя…
— Вас всю ночь приводила в порядок капсула. Хватит с вас.
— У вас же нога.
— У меня их две.
— У меня бок.
— Знаю. Вылеченный на девять десятых. Я слышала доклад.
— Сюда могут войти.
— Сюда уже входили все, кто хотел. Остальные на постах.
Я привёл последний довод — что адюльтер в подвале императорской резиденции за четверть часа до военного совета войдёт в мемуары всех участников эпохи, кроме нас двоих. Довод был выслушан губами. На нём аргументация иссякла у обеих сторон — с той разницей, что она этого добивалась, а я это допустил.
Дальше Настасья Николаевна перестала слушать. Приём старый, известный задолго до космоплавания: против собеседника, который не слушает, бессильна любая риторика, уточните у любого юриста. Она потянула меня за собой — шаг, ещё шаг, — и борт капсулы мягко упёрся мне под колено.
Мы оба буквально упали в капсулу. Констатирую как факт, без подробностей: подробности составляют ту самую тайну, к которой нет допуска не только у капитанов третьего ранга. Отмечу лишь, что ложе медицинской техники рассчитано на одного человека, погружаемого горизонтально и по доброй воле, а двое раненых, забирающиеся туда одновременно и в спешке, выглядят как учебный фильм «Эвакуация. Типичные ошибки». Охали мы много и разнообразно — больше от ран, чем от страсти: у неё на каждое неловкое движение отзывалась нога, у меня бок и бедро, и посторонний слушатель принял бы наш дуэт за что угодно, кроме нежности.
— Больно?
— Терпимо. Вам?
— Аналогично.
— Какие мы развалины, Александр Иванович.
— Ты о возрасте?
Она засмеялась мне куда-то в ключицу, коротко, и смех кончился сам.
Про время скажу следующее. Хронометры в такие минуты работают странно. Наука это отрицает, но наука никогда не лежала в регенерирующей капсуле с контр-адмиралом Зиминой. Про четырнадцать минут мы забыли сразу, дальше счёт вело только моё и её дыхание, и вело его плохо.
Браслеты сработали одновременно. Оба. Находились эти запястья в тот момент значительно ближе друг к другу, чем предусматривает устав. Над капсулой развернулись две одинаковые голограммы, и казённым шрифтом нам сообщили:
«Военный совет у его величества начнётся через пять минут. Секретариат совета напоминает о необходимости прибыть. Тайный советник Гинце».
Одно сообщение. Два адресата. Один пакет — служебную строку я успел заметить, прежде чем погасить голограмму. Гинце не рассылал напоминание по списку совета — он отправил его нам двоим сразу, как отправляют в одно место. Что именно тайный советник знал про этот подвал и откуда, я выяснять не собирался. Некоторые сведения не засекречивают только потому, что страшно оформлять допуск.
— Пять минут, — охнула контр-адмирала Зимина. Голос уже был служебный; дыхание переодеться не успело.
— Четыре. Минус лестница.
Из капсулы мы выскочили в темпе, которого эта техника от нас ещё не видела. Китель нашёлся на полу, ремень — под капсулой. Настасья Николаевна затягивала мундир, я сражался с воротом, и оба мы старательно не смотрели друг на друга: смотреть означало засмеяться, а смеяться означало потерять ещё минуту.
Никогда ещё два контр-адмирала не одевались так быстро...
Глава 3
Есть категория людей, которых бесполезно останавливать словом «нет», потому что слова «нет» они не слышат. Айк Пападакис семенил за нами по коридору резиденции, и его короткие ножки работали вдвое чаще наших: так рейдовый катер увязывается за двумя крейсерами в надежде, что по дороге его зачислят в ордер. Мы шли быстро — быстрее, чем позволяли раненая нога Зиминой и мой бок: подъём из подвала съел четыре минуты, которые нам никто не собирался возвращать, и опаздывать сильнее было уже некуда.
— Настасья Николаевна, я всё обдумал, — сообщил он в пространство между моим локтем и её погоном. — Военному совету нужен секретарь. Человек с почерком, выдержкой и боевым опытом. Я вёл судовой журнал под огнём противника — такая рекомендация стоит любого диплома.
— У государя есть секретариат, — отозвалась Зимина, не сбавляя шага.
— Тогда эксперт. Независимый наблюдатель, видевший сражение с орбиты от первого залпа. Так сказать, обладающий свежим взглядом…
— Капитан. — Она остановилась так внезапно, что Айк едва не въехал ей между лопаток. — Объясняю один раз и простыми словами. Вы не приглашены. Вы и не могли быть приглашены. Список участников утверждает государь; вас в этом списке нет, не было и до начала совета не появится. Это не заговор против вас. Таков порядок.
— Я сегодня подавал контр-адмиралу туфли, — привёл Айк последний довод. — Это что-нибудь да значит.
— Это значит, что вас ждёт блестящая карьера в гардеробной службе.
Пападакис перевёл взгляд на меня — длинный, скорбный, с трагедией в третьем поколении. В переводе с греческого взгляд означал: ну хоть ты, старый друг, скажи ей.
— Айк. — Я постарался, чтобы вышло мягко; судя по его лицу, вышло как обычно. — Даже если я возьму тебя под локоть и объявлю личным экспертом, у дверей кабинета стоит пост. У постовых — список. Пройти мимо гвардии под честное слово ещё никому не удавалось: я командующий, а не фокусник. И командующий не вправе приводить на военный совет приятеля лишь потому, что с приятелем веселее. Мы не на светский раут собрались.
— Вот это и обидно, — горько сказал Айк. — На вечеринку вы бы меня взяли.
— На раут — первым номером.
По лестнице на третий этаж он поднимался молча, и это молчание настораживало сильнее любых доводов: молчащий Пападакис — это Пападакис, который готовит новую атаку. Атака захлебнулась у поста гвардейской охраны. Старший поста сверился со списком, поднял глаза на Айка и покачал головой — с той вежливой окончательностью, с какой захлопывается шлюз.
— Хорошо, я здесь подожду, — объявил Айк тоном человека, добровольно остающегося на тонущем корабле. Глаза у него подозрительно блестели, и смотреть на это было тяжелее, чем выслушивать его доводы. — Идите, вершите историю, господа. Должен же кто-то постоять в стороне, пока её делают другие.
— Коридор на тебе, — сказал я. — Смотри, чтобы не унесли.
— Не смешно, Александр Иванович.
Смешно и не было. Было слегка совестно, и с этой совестью я договорился разобраться после совета — в порядке общей очереди, сразу за докладом, Гинце и прочими стихийными бедствиями. Я толкнул тяжёлую створку, пропустил Настасью Николаевну вперёд и вошёл следом.
Кабинет императора по-прежнему был рабочим, а не парадным: один тяжёлый стол посередине, а над столом, вполнеба, тактическая карта системы. Первое изображение, на котором не осталось ни одной чужой отметки; я бы повесил такую схему дома вместо картины. Голубой свет голограммы падал на лица, и собравшиеся походили на заговорщиков, склонившихся над картой сокровищ.
Собрались все, кому положено, и никого сверх. Генерал-губернатор Борисевич занимал у стола место, рассчитанное на двоих, и улыбался авансом — я ещё не вошёл, а он уже улыбался. Напротив, сложив ладони на набалдашнике трости, стоял Гинце; стёкла его очков отливали тем же голограммным голубым. У дальней стены, по обе стороны кресла, застыли двое Алексов — неподвижные, как предметы обстановки, если бывают предметы обстановки, способные в одиночку вскрыть линкор. А в кресле, положив локти на столешницу, сидел мальчик с самой прямой спиной в этой комнате, полной строевых офицеров, — государь-император Иван Константинович. Победитель, самодержец и человек, которому этой ночью опять не дали выспаться.
— Господа адмиралы. — Гинце заговорил первым, сухо и размеренно. — Вы заставили государя ждать.
Пауза после этих слов была выверена, как дозировка: ровно такой длины, чтобы я успел вспомнить, кто именно рассылал нам напоминания о совете. И кому.
— Густав Адольфович. — Государь не повысил голоса; ему это не требуется. — Не начинайте. Мы победили; несколько минут опоздания ничего не значат.
Гинце наклонил голову и отступил на полшага — ровно настолько, насколько предписывал этикет, и ни на волос ниже.
— Александр Иванович. — Иван повернулся ко мне, и глаза у него были какие угодно, только не сонные. — Докладывайте.
Докладывал я по памяти, не трогая карту. В медблоке, между капсулой и подъёмом, я успел пройти сводки насквозь, до последней графы, и цифры знал так, как знают номер собственной каюты. Когда докладываешь государю, под окнами которого вчера стреляли, лучше смотреть ему в глаза, а не в голограмму.
— Итог сражения за Сураж, государь. Противник потерял двадцать два корабля уничтоженными. По десантным: тринадцать больших десантных кораблей захвачены, пять уничтожены. Девять вымпелов османской эскадры взяты в качестве трофеев — во главе с линкором «Барбаросса Хайреддин». Силы первого министра — порядка шестидесяти боевых вымпелов — ушли в подпространство; судя по вектору разгона — в «Новую Москву».
— Домой, стало быть, — прогудел Борисевич. — Пришёл хозяином, ушёл погорельцем. Есть у меня на этот случай анекдот про интенданта и пожарную команду. Длинный правда.
— Генрих Христофорович, — попросила Зимина.
— Потом расскажу, — покладисто согласился генерал-губернатор. — Анекдот от ожидания только настаивается.
— Наши потери. — Эту часть я произносил медленнее; она всегда весит больше. — Десять боевых кораблей и двенадцать десантных бортов уничтожены. Повреждения разной степени получили ещё четырнадцать кораблей и сорок четыре форта. В строю на текущий час, с учётом трофейных османских бортов, двадцать три вымпела — часть требует незначительного ремонта — и пятьсот пятьдесят шесть фортов. По десантным кораблям арифметика вышла невиданная: с трофеями их у нас ровно столько же, сколько было до сражения. Потери в штурмовых подразделениях… — Я помедлил. — Шесть тысяч пятьсот семьдесят восемь человек. И около двух тысяч гражданских. Противник оставил на Сураже свыше тринадцати тысяч космопехоты и янычар.
Цифры повисели над столом вместе с голограммой и не разошлись. Гражданские в сводках идут отдельной строкой; в памяти они почему-то идут первой. Иван на секунду прикрыл глаза. Когда он их открыл, это снова были глаза главнокомандующего.
— И главное, государь. — Здесь мне пришлось сделать над собой усилие; надеюсь, снаружи оно было незаметно. — Основной вклад в победу на последнем этапе внесли не корабли и не штурмовые роты. Роботы серии «Алекс» зачистили планету от корпуса вторжения с потерями, которые в сводке выглядят опечаткой, и они же уничтожили экипажи кораблей Керема Рейса — раньше, чем те успели начать космическую бомбардировку столицы. Признаю это без всякого удовольствия. Но командующий, не признающий очевидного, называется как-то иначе.
— «Покойный» он называется, — вставил Борисевич, и на этот раз засмеялся даже Гинце.
Настроение в кабинете стояло то самое, которое знает всякий, кто хоть раз слышал отбой тревоги после долгого боя: усталость ещё не пришла, страх уже ушёл, и в освободившемся месте гуляет сквозняк счастья. Мы с контр-адмиралом Зиминой переглянулись и обнаружили, что улыбаемся, оба на обезболивающих, оба неприлично живые и счастливые. Борисевич заряжал следующий анекдот. Гинце сиял, и было отчего: это его серые машины записали себе в актив целую планету. Таким довольным тайного советника я не видел ни разу; зрелище выходило редким и по-своему тревожным, как солнце среди полярной ночи.
Про эти машины я и собирался спросить. Радость радостью, а вопрос сидел во мне со вчерашнего вечера, как заноза под ногтем.
— Государь, разрешите нескромный вопрос.
— Нескромные вопросы — ваша специальность, Александр Иванович. — Иван чуть наклонил голову. — Разрешаю.
— Алексы вышли из подземных ярусов резиденции. Из тех помещений, куда не допускали никого: ни меня, ни генерал-губернатора. Несколько дней назад хозяином Суража-4 был вице-адмирал Суровцев — недолго, но был. Вы с эскадрами были вынуждены оставить и планету, и систему. — Я говорил неторопливо, выкладывая звенья цепочки на стол, одно за другим. — Выходит, всю оккупацию армия машин пролежала под этой самой резиденцией. Готовая. И не была приведена в действие. Соответственно и вчера весь спектакль с нашим поражением в первой фазе разыгрывался ради одного: заманить противника на планету. Я правильно понимаю картину?
— Практически, — ответил император.
Он даже не стал смягчать. Кивнул — спокойно, утвердительно, глядя мне в глаза, и в свои восемь лет выдержал этот взгляд легче, чем иные выдерживают в сорок.
— Тогда я хотел бы услышать детали. Почему армия, способная снять осаду, всю оккупацию пролежала под землёй?
Иван перевёл глаза на Гинце. Гинце посмотрел на меня — как человек, у которого требуют ключи от сейфа на том основании, что в здании сменился комендант.
— Вводить изделия в дело в первый период было нецелесообразно, — проговорил он наконец, нехотя, с вернувшейся преподавательской интонацией. — По совокупности причин. Назову одну: их было недостаточно. На тот момент.
— На тот момент, — повторил я.
