– Я не могу запомнить слова, – с грустью признался он.
– Все получится. Не унывай. Вместе справимся.
Он улыбнулся:
– С тобой всегда спокойнее, Джесс.
Глаза Бобби были такого же цвета, как глянцевая небесно-голубая масляная краска на школьных стенах. Правду говорили девчонки из хора. Бобби Биланча в школе Святой Розы первый красавчик. Он побарабанил карандашом по листам сценария. Потом посмотрел на меня, протянул руку с карандашом и продел его в кудряшку, выбившуюся у меня из-под косынки.
– Я слишком кудрявая.
– Мне нравится, – сказал он с улыбкой. – У меня дурацкий костюм?
– Рубашку не помешало бы вымочить в чае, состарить.
– Я скажу маме. – Бобби посмотрел мне прямо в глаза, и от этого вдруг стало не по себе. – Ты бы не сказала, будь он дурацким. Ты ни о ком плохого не говоришь.
– А ты бы сказал, смотрись я глупо в этом платье?
– Не глупо ты смотришься.
Кровь так и прилила к моим щекам.
– Мама надевала это платье на чью-то свадьбу в конце восьмидесятых. На плечах столько поролона, будто там грудь растет.
Бобби рассмеялся:
– Ну ты шутница!
Я открыла сценарий.
– Давай с первой сцены, – сказала я и подала реплику.
БЕЛЛЬ
С дороги, Гастон!
Бобби не сводил с меня глаз. Я не понимала, симпатична я ему или он просто вжился в роль, но мне эта игра определенно нравилась.
Бобби произнес слова своего героя.
ГАСТОН
Ты моя, Белль.
– Хорошо, дальше.
ГАСТОН
Не ходи в лес одна, Белль. Там опасно.
– «Тебе нужен…» – подсказала я.
– Тебе нужен сильный мужчина, который приглядит за тобой.
– Давай еще разок повторим.
Сестра Тереза переделывала текст самостоятельно, и вышло ужасно. Меня тянуло высказать Бобби свое мнение, но было страшно, что тогда он занервничает. Я перевернула страницу на начало сцены.
– У тебя красивые глаза, Джесс.
Я нашла строчку и приготовилась, но не успела сказать ни слова, как Бобби поцеловал меня. Соприкосновение губ было мимолетным, но так взволновало меня, что по ощущениям длилось часа полтора. Мой первый поцелуй! Хотелось подскочить, вбежать в зал и прокричать об этом всему хору. Но я вперилась глазами в текст.
– Прости. Не смог удержаться, – с улыбкой проговорил он.
Я сдвинулась так, чтобы сидеть напротив него, а не рядом.
– Надо сосредоточиться, – сказала я, но на мюзикл мне уже было плевать, ведь меня только что поцеловал Бобби Биланча.
* * *
– Вечно ты в своем телефоне. – Дядя Луи проснулся и пытается сесть на кровати. – Я скучаю по проводным телефонам. Они приковывали к месту, но не отбирали свободу.
– Тебе надо отдыхать, – говорю я, отрываясь. – А я просто в дневник пишу.
– Эта психотерапия у тебя уже как подработка.
– И то правда, – хихикаю я.
– Смейся, как бы плакать не пришлось, – подкалывает дядя Луи.
Я поправляю больничное одеяло, чтобы он был укрыт от шеи до пят.
– Где Лил?
– Мама повезла ее домой, отдохнуть.
– Давно я тут валяюсь?
– Точно не скажу.
– Есть всего два места на земле, где теряешь счет времени, – бар по соседству и больница. На третье место я бы поставил долгий брак.
Дядя Луи откидывается на подушку. Я смотрю на настенные часы.
– Тебя госпитализировали вчера днем. Сейчас два часа ночи. Понедельник.
Он тяжело вздыхает. Я крепко сжимаю спинку кровати.
– Как себя чувствуешь?
– Как будто на меня холодильник упал.
– Врачи тебя подлатают.
Голос у меня хриплый, сказываются усталость и вчерашняя нервотрепка. Дядя разглядывает палату.
– Больница-то хорошая?
– Кто ее знает.
– Спасибо за честность. Я в больнице впервые в жизни. Когда мне было одиннадцать, я сломал руку. Сам изолентой зафиксировал, так и срослась. Можешь у матери спросить.
– В детстве она пугала нас этой историей. Чтоб так не делали.
– С тех пор у меня локоть и не на месте. Левый который. Хорошо хоть спереди локтей не видно. Филли и сейчас еще сердится, что я тогда не пошел в больницу. Думает, будто другие знают тебя лучше, чем ты сам. Вот и на докторов надеется.
– Я погуглила твоего врача. В приложении «Стар Доктор» у него четыре звезды.
– Спасибо, но с фактами не поспоришь. Все дело в генах. Мой отец после третьего инфаркта умер. Два дома перенес. А с третьим повезли в больницу, да не довезли.
– У тебя инфарктов раньше не было.
– Ты помнишь моего отца?
– Смутно. Он выглядел как человечек из «Монополии».
– Это про него, про Луи Монте-старшего. Седые усы и волосы. Невысокий, но крепкий, как наковальня. Он тоже ненавидел больницы. Наверное, потому и умер в «скорой» по дороге. Не вынес мысли, что придется умирать в больнице. – Дядя Луи недовольно морщится. – Грустно, если это и есть мое последнее пристанище перед могилой. Погляди только. Лежу в коробке от «Флорсхайм», хотя всю жизнь носил обувь «Гуччи».
– Потому что у тебя узкая нога.
– Приятно, что ты подмечаешь детали, – улыбается он.
– Ты выберешься отсюда.
– Так или иначе. И если иначе, то ты должна кое-что узнать. Лил будет на что жить. А после ее смерти оставшееся достанется тебе. Ты наша единственная наследнца.
– Я? – Мысли в голове рассыпаются, будто конфетти.
– Еще ты исполнительница моего завещания. И в случае моей кончины фирма отходит тебе. Я все хотел поговорить об этом, но мы были заняты на объектах, руки так и не дошли. Кстати, у Гвидо и Риты Баттальини насос накрылся. Закажи замену. Они в Спринг-Лейке.
– Я разберусь.
– Придется со всем разбираться. Когда моя смена закончится, кто-то должен управлять аттракционом за меня.
– Я еще не готова, дядя Луи.
– Я тебе доверяю, поэтому и оставляю все тебе.
– Давай не будем о грустном. Ты поправишься! – уверяю я его.
– Только дураки закрывают глаза на правду. Отнесись к этому как к пожарным учениям. К инструктажу на случай неизбежного происшествия.
– Ладно, так пойдет.
Я ставлю стул у его кровати и сажусь.
– Дни Луи Монте сочтены. Время ускользает из рук, как атласная ночнушка проститутки по имени Слим в мой восемнадцатый день рождения.
– Ты обязательно выкарабкаешься!
– Не знаю, как-то не верится.
Я вскакиваю со стула. Дядя говорит совершенно серьезно. Он думает, что умирает, а со мной он всегда был искренним.
– Ты боишься?
– Нет. И ты тоже не бойся. Таков круговорот жизни. Я наблюдал его на своих родителях, а ты увидишь на своих. Люди болеют, стареют и умирают, хорошо еще если есть семья, чтобы проводить в последний путь. Мне жаль тех, кто в конце одинок. Какое счастье, что ты рядом.
– Ты веришь в загробную жизнь?
– Всем Рыцарям Колумба положено в нее верить. Так что да.
– Хочешь поговорить со священником? – срывающимся голосом спрашиваю я.
– Когда он будет обходить палаты, не раньше. Есть у меня одно правило: не звони в дом священника среди ночи, если только ты не разносчик пиццы. Ни к чему мне тут рассерженный церковник. Хочу уйти из этого мира как пришел, без всякой фигни.
– Тогда не буду никого звать.
Я начинаю потеть так, будто стою над фритюрницей в ярмарочной лавке с пончиками-цепполе в самую жаркую неделю июля.
– И еще насчет имущества. Украшения Лил. Когда придет время, пусть отойдут ее родне. Двинутой сестре Кармеле и ее странной дочке, помнишь ее? Марина, она еще никуда не ходит, потому что якобы на солнце аллергия. Ей-то зачем броши? Где ими щеголять?
– Хорошо, я прослежу.
– Ты мне как дочь, а фирма должна остаться в семье. Ты со школьных лет мне помогала.
– С университета, – уточняю я, – и то потому что поступила в ближайший и ездила на учебу из дома.
– Ну да, так и есть. Ты побоялась учиться слишком далеко, а мне оно и на руку вышло.
– Деньги на мою учебу съел финансовый кризис две тысячи восьмого, забыл? (Даже дядя Луи путает подробности моей жизни.) Хотя ты и не мог помнить, мама тогда держала тебя на Острове.
– Да все равно. Пришла бы за помощью. Знай я, что ты хотела учиться в другом месте, оплатил бы без вопросов.
– Я не могла обратиться к тебе. Мама отреклась бы от меня.
– Ну да, точно, – кивает дядя Луи. – Ох уж эта Филли с ее обидками. Огонь просто.
