Всякий раз, когда мама с дядей ссорились, что, скажу честно, случалось не так уж редко, меня мучили угрызения совести. Я должна была оставаться на стороне матери, но внутри просто разрывалась. Дядя Луи с тетей Лил – мои крестные. Я гостила у них при любой возможности. В их доме было тихо, тепло зимой и прохладно летом. Ничего не требовало починки. Каждую комнату устилали мягкие ковры. Холодная газировка и чипсы никогда не кончались. Если я приходила, мы с тетей Лил обязательно смотрели в три часа дня серию «Главной больницы». Люк с Лорой и Сонни и Карли Коринтос были нам как семья, хотя с волосами им повезло больше.
Это дядя Луи сводил меня на концерт «Джонас Бразерс» в Джонс-Бич, когда мне было пятнадцать. Это с дядей Луи я впервые в жизни побывала на ледовом шоу труппы «Холидей он айс» в Атлантик-Сити. Там выступал Брайан Бойтано. Я мечтала когда-нибудь выйти за него замуж. Это дядя Луи объяснил мне, почему любимый фигурист вряд ли захочет на мне жениться.
Это дядя Луи подарил мне первое в жизни кольцо с бриллиантом. Камушек был так мал, что приходилось долго крутить руку под ярким полуденным солнцем, чтобы уловить блеск, зато настоящий бриллиант. Когда колечко перестало налезать, я повесила его на цепочку и до сих пор ношу на шее. Это дядя Луи плакал всю церемонию на моей свадьбе, а потом оттанцевал с каждой гостьей и затянул плясать «в змейку» даже нашего передвигающегося на инвалидной коляске почти столетнего кузена Романо по прозвищу Хитрец.
Дядя всю жизнь меня холил и лелеял и никогда не обижал. Неудивительно, что шестнадцать лет работы под его началом кажутся шестнадцатью минутами. Он всегда болеет за меня, хотя мог бы, как типичный итало-американский крестный отец, отделаться подарками на праздники: чеком на день рождения, хрустящей пятидесятидолларовой купюрой в белой сумочке с перламутровой ручкой на первое причастие, открыткой с молитвами и жемчужиной на золотой цепочке[22] на конфирмацию и сберегательной облигацией и деньгами, покрывающими стоимость угощения, на свадьбу. Дядя Луи выходил далеко за рамки обязаловки – он верил в меня, когда я сама в себя не верила.
Это он отдал меня в подмастерья к проектировщику, чтобы я научилась рисовать. Дядя Луи рассказал мне про мрамор все: как его закупать, как обрабатывать, как монтировать. Только благодаря дяде я научилась общаться с людьми. Он помог мне преодолеть тревогу и страх. А когда моя нервозность осталась в прошлом, подметил, что я умею выслушать собеседника и наладить контакт. На глаза наворачиваются слезы.
–Не плачь, Джесс. Какая теперь разница? Было и было. Что такого в этом универе? Ты не пропустила ничего, кроме попоек на парковках[23], бирпонга[24] и оргий.
– В Университете Монтклер не устраивают вечеринки на парковках.
Неужели дядя Луи не понимает: я так боюсь потерять его, что на потерянное в прошлом мне наплевать?
– Ну, значит, еще меньше пропустила. Да и вообще, кому нужен лежавший в багажнике чизстейк в размокшей булке? Ерунда какая-то. Это не про нас. Хоть мы и не королевских кровей, но едим как короли. Со мной ты на практике научилась большему, чем дают в любом университете. И обедала лучше, это точно. Но давай к делу. Тебе нужно узнать пару важных вещей. Особенно по финансовой части.
– Твой бухгалтер – Сэл Мартино, верно?
– Он ведет наши учетные книги, да. Но кроме этих книг, есть и другие.
– Это как?
– Есть «Мрамор и камень Каподимонте», а есть «Стильный гангстер».
– И кто он?
– Это фирма. Она осуществляет доверительное управление в дополнение к основной компании.
Мысли так и скачут, в голове гудит тревожная сирена.
– Почему у тебя две фирмы? И почему я впервые об этом слышу?
Дядя Луи убеждается, что рядом ни медсестер, ни посетителей, а потом говорит:
–Uno per me, uno per Cesare. Одна для меня, одна для кесаря. В смысле, для Дяди Сэма. Я уже много лет держусь на плаву благодаря такой двойной бизнес-модели. Служу многим господам, но и стране тоже. Ничего плохого не делаю.
– Налоговая с тобой не согласится.
Мне срочно нужен бумажный пакет. Я уже представляю, как мы погорим, и будто задыхаюсь от дыма.
– Спокойно, спокойно. Держи, пей маленькими глотками.
Я беру протянутый мне одноразовый стаканчик и делаю глоток. Вода леденит горло, как правда душу.
– Виски сейчас пригодился бы больше.
– Мне тоже. Так вот, «Стильный гангстер» был создан для перепродажи неиспользованного мрамора. Остатков, так сказать. Что еще нам с ними делать? Обратно отправлять?
– Нам – это кому?
– Мне и Гульо. Он пристраивает то, что нам не пригодилось.
– Но это же двойной навар!
Я вытираю пот со лба рукавом. Дядя Луи наживается на сбыте уже проданных материалов. Они ему не принадлежат, они принадлежат клиенту. Так вот почему он закупает вдвое, а то и втрое больше, чем нужно для проекта. Я-то думала, дядя просто боится, что запасы иссякнут и работа встанет, а оказалось, это холодный расчет.
– Тебе платят за мрамор дважды, – наседаю я.
– Но разные люди. Чего ты так напрягаешься? Обычное дело для малого бизнеса. Двойной навар, говоришь? Я бы назвал это рациональным использованием ценных природных ресурсов.
– И как ты декларируешь дополнительную прибыль?
– Никак. Сделки мы заключаем в нейтральных водах. Налогом они не облагаются.
– Но доки-то у нас в Нью-Джерси! А куда зачисляются деньги?
– Есть пара офшорных счетов на Каймановых островах.
– Господи боже!
Я на грани обморока.
– Расходов и так полно. А налоги – это кабала. На первом круге я их исправно плачу, а дважды не стану. Кесари дураками не были, и Луи Монте тоже не дурак. У меня котелок варит. Думаешь, легко содержать дом со всеми прибамбасами? А мы живем с комфортом. Тетю ты своими глазами видела. Ее не просто так прозвали бриллиантовой Лил. Парилку обустроить тоже недешево.
– А она нужна? Можно и в фитнес-клубе париться! Тетя Лил-то знает про «Бесподобного гангстера»?
– «Стильного», – поправляет меня дядя Луи. – Нет. Не хотелось ее тревожить. Да она и не спрашивала про дела, а я старался обеспечить ей беззаботную жизнь. Хоть как-то порадовать. Ей и так тяжко пришлось. Детей нам бог не послал, жили для себя. Я для жены ничего не жалел. Были у нее и украшения, и роскошные люстры, и машины, и гардеробная. И поездки тоже.
– В этом-то вы не шиковали. Ездили раз в год во Флориду, и все, – оправдываю я дядю, будто тренируясь для дачи показаний. – Даже машину в аренду не брали. Везли «импалу» с собой в специальном вагоне.
– Просто Лил в другие места ехать не хотела. Она любит, чтобы все было привычно. Неспроста нас в Майами-Бич называют каквсегдашками. С семьдесят девятого года мы всегда селимся в гостинице «Фонтенбло» в одном и том же номере 317 с видом на океан. Распорядок такой: с одиннадцати до трех Лил загорает, в три уходит в номер смотреть сериал, потом принимает душ и одевается к обеду. В гостиничном ресторане «Мирабелла» она всегда заказывает одно и то же, могу запросто все перечислить. Виски с содовой, три вишенки. Каре ягненка с хрустящей корочкой. Шпинат в сливочном соусе. На десерт шоколадный пудинг фламбе. Когда его поджигают, ее глаза всякий раз загораются, как в рождественское утро, когда личный Санта приносит очередное бриллиантовое кольцо. Я хотел показать Лил весь мир, а доехали мы только до Майами-Бич. Я хотел показать тебе Италию, и вот как обернулось.
Дядя Луи устало опускает голову на подушку.
– В Италию мы еще съездим.
Мне нужно подышать. Встаю у окна и хватаю воздух ртом.
– Была у меня любовь в Италии…
– Наверняка и не одна.
– Одна. Помидорка по имени Клаудия.
Я пыталась втолковать дяде, что такие эпитеты граничат с сексизмом, но дядя Луи неисправим. Красивые женщины у него помидорки, дураки – артишоки, подозрительные типы – scungilli, моллюски. Сложного в общении человека он назовет schiaccianoci, щелкунчиком, а того, кто долго говорит и никак не доберется до сути,– patata, картофаном, хотя картошкой он может обозвать и какую-нибудь невзрачную особу.
– Красивая была эта Клаудия?
– Тогда она казалась той самой. Впервые я увидел ее на Пьяцца Альберика в Карраре. Попросил рассказать про статую – какую-то женщину с орлом. Так я Клаудию и зацепил. Притворился, что интересуюсь историей. Вот бы увидеть ее снова.
– Ты женат.
– Тогда был холост. Те, кого любил до встречи с любимым человеком, не в счет. Как свободное поле в бинго. Я выбрал в жены Лил, но были и другие самородки в шахте.
– М-да.
– Чего мдакать? Она тоже любила других. Просто я оказался лучшим.
– А что такого было в итальянке Клаудии?
– Не знаю. В молодости не копаешься в причинах любви или даже специально закрываешь на них глаза. Любовь, если все складывается, – чудесная загадка мироздания.
– Но у вас не сложилось.
–В Италии неважно, чего хочет девушка, важно, что разрешит ее отец. Он меня возненавидел и услал домой. Не хотел отдавать дочь за горнорабочего. Недостоин ее какой-то Amerigan.
– Но твои предки из Каррары. Ты такой же итальянец!
– Ее папаша плевать на это хотел. Янки-дудл-Луи, вот кого он видел перед собой. Я даже не попрощался с Клаудией и назад уже не вернулся, потому что встретил свою судьбу – Лил.
Дядя косится на меня, не поднимая головы:
– Ты как вообще?
– Надо все переварить. Слишком много ты на меня вывалил.
Я так туго намотала шнур жалюзи на указательный палец, что его кончик начинает синеть. Высвобождаю фалангу из петель.
– Кто знает, как бы все повернулось, останься я в Италии.
– Ты прожил хорошую жизнь. Даже отличную. Но как только выберешься отсюда, «Стильный гангстер» должен уйти в прошлое. Впредь будем вести дела в открытую. И я не шучу.
– Как скажешь.
Я тяжело вздыхаю.
– Это не моя прихоть, это закон. И вот еще что. Ты будешь слушаться врачей, поправишься и думать забудешь про больницу, чтоб тебя!
– Вот, возьми мой телефон, – говорит он. – Если будут еще вопросы про фирму, звони Гульо. До него иногда тяжело достучаться, но ты не сдавайся.
– Вопросы про какую из фирм? – язвлю я и тут же чувствую стыд.
Дядя очень бледен. Я стискиваю его руку.
– Слушай внимательно, пока я не начал ходить под себя.
– Выходить из себя?
– И это тоже. В шкафу с костюмами, наверху в спальне, ты найдешь ноутбук. В туалете рядом с кухней, куда никто не ходит, в аптечке лежит накопитель.
– В том, что со странными обоями?
– Ага, – отвечает дядя Луи. – «Скаламандр» четыреста двенадцать, без повтора рисунка. Сто семьдесят пять баксов за рулон, и не жалко. Открой аптечку. Внешний диск в коробке от духов, вот такого размера, – показывает он большим и указательным пальцами. – То ли «Лунный ветер», то ли «Дикая роза». Там все набито остатками с тех времен, когда Лил распространяла «Эйвон».
Не у одного дяди Луи, как погляжу, двойной навар.
– Найди накопитель. Вставь в мой ноутбук. В свой не надо, а то на тебя выйдут.
– Кто?
– Федералы. Они могут не понять мою бизнес-модель.
– Я ее тоже не понимаю! – восклицаю я, задыхаясь.
– Подыши, Джесс. Там несложно. Полная информация на диске. Необходимые списки. Людей, счетов, поставок. Все-все. Разберешься.
Я медленно вдыхаю и выдыхаю, расправляя одеяло, а потом обхожу кровать, чтобы заняться другой стороной.
– Дела подождут до завтра, – вполголоса говорю я заснувшему дяде. Наклоняюсь, чтобы взбить подушку, и вдруг слышу писк прямоугольного серебристого аппарата над кроватью. Звуки раздаются все чаще и громче, а потом сливаются в тревожный сигнал, как при пожаре. В панике я смотрю, не отсоединились ли датчики на груди и на месте ли капельница, но тут в палату врываются медсестры.
– На выход! – кричит мне одна из них, несясь к дяде. Остальные встают вокруг кровати, кто-то держит дефибриллятор.
– Что? Зачем?.. – Но мой голос теряется в суматохе, меня оттесняют к стене.
Медсестра встает коленями прямо на кровать, откидывает простыню и накладывает электроды на грудь дяди Луи. Черные пластины кажутся огромными, а дядя Луи – совсем маленьким. Команда: разряд. Его торс подскакивает. Но толку нет. Машины замолкают. Сестра слезает с кровати.
– Нам очень жаль, – возвращает меня в реальность чей-то голос. – Вы его дочь?
– Племянница.
Другая медсестра смотрит на часы:
– Три тринадцать.
Я смотрю на дядю. Краски сходят с его лица. Оно становится таким же бледным, как больничная рубаха.
– Его больше нет?
– Мы сделали что могли. Примите наши соболезнования, – участливо говорит сестра. – Мы дадим вам время попрощаться. Можете не торопиться.
– Мне нужно позвонить тете! И маме! Родным! Все были тут совсем недавно. Они хотели быть рядом! – тараторю я.
Она берет меня под руку:
– По моему опыту, пациент сам выбирает, кому быть рядом в последние минуты. Он выбрал тебя, милая. Соболезную.
Все кажется нереальным. Я поднимаю глаза, будто надеясь увидеть витающую под потолком душу дяди Луи, ухватить ее и вернуть в тело. Он бы хитро подмигнул мне, и этот тайный знак поняли бы только мы двое. Но над головой лишь белые прессованные панели. По коже пробегает странный холодок, и я вздрагиваю. Где ты теперь, дядя Луи? Снова смотрю на него. На дядином лице застыла легкая улыбка. Не ехидная, теплая, но в ней можно прочесть слова: «А я говорил, что мой мотор выдыхается».
