— Жена твоя его действительно видела, — подтвердил я.
— Ай!.. — Остапенко махнул рукой.
— Сашка! — раздалось из переулка. — Саша Меренский!
Мы обернулись. К правлению торопилась Прасковья Андреевна. Поверх платья накинут старый полушубок, платок съехал набок, сапоги по щиколотку в снегу.
Меренский шагнул навстречу.
— Мам, ты чего?
— Я тебя по всей станице ищу. До постов уже дошла.
— Что случилось-то?
Она ухватила сына за рукав.
— А ты чего тут стоишь? Беги жену целуй! Любаша твоя понесла.
Сашка замер.
— Куда понесла, чего?
— Ребенок у вас будет, дурья твоя башка!
Меренский моргнул.
— Какой ребенок?
Моренченко тихо кашлянул в кулак, а Прасковья Андреевна прикрыла глаза.
— Твой, Саша. Не соседский же.
Казаки заулыбались.
— Когда? — спросил Меренский.
— Ну не сегодня! Осенью, глядишь. К Михайлову дню, может, чуток позже, коли Бог даст. Чего встал как вкопанный? Ступай к Любаше.
Меренский глянул на нас.
— Я… сейчас. Передадите Овсянникову, ежели чего.
Моренченко хлопнул его по спине.
— Поздравляю, отец.
Прохор пожал руку.
— Дай-то Бог.
Сашка покраснел до ушей и сорвался с места. На втором шаге чуть не поскользнулся, ухватился за плетень и побежал дальше. Прасковья Андреевна перекрестила сына вслед и пошла за ним куда спокойнее.
Моренченко глядя вздохнул.
— Хорошая новость.
— Теперь твоя очередь, — сказал Остапенко.
— Чего ж моя-то?
— Жениться.
— Э, нет. Пока свой курень не возведу, спешить не буду. Да и не на ком. Нюрка, почитай, снова замужняя, не к Серафиме же сватов отправлять.
Казаки снова засмеялись. Сашка уже скрылся за домами.
Моренченко повернулся к нам и потер ладони.
— Ну, какие еще новости в станице? Пока мы сугробы стерегли, вы небось всего повидали.
Прохор кивнул на правление.
— Степана Анисимовича атаманом утвердили.
— Это уже слышали краем уха.
— Глеб Маркелович теперь сотник, он первую сотню собирать станет.
— Вот оно как. — Моренченко посмотрел на Прохора.
— А вы говорите, жениться! Да тут неровен час к Овсянникову в сотню пойдем.
Дежурный протянул мне тяжелый журнал нарядов.
— Андрей, Глеб Маркелович велел в кабинет занести. Там вечерние отметки.
Я взял журнал под мышку.
— Мне пора, братцы!
— Ступай, — сказал Моренченко.
Я поднялся в правление. В кабинете пахло табаком. Крестный сидел возле печи, а Овсянников за своим столом. Перед ними лежали две раскрытые книги и несколько листов.
— Вечерние отметки, ваше благородие, — положил я журнал на край стола.
— Давай сюды. — Глеб Маркелович пролистал страницы.
— Остапенко вернулся?
— Да, весь десяток.
— Добре.
Я уже повернулся к двери.
— Погодь, Андрей, присядь-ка за стол, — отложил журнал Овсянников.
— Думал я, как бы тебя с собой на службу взять. Да, видать, пока ты в приготовительном разряде, не выйдет. Но рассчитывать на тебя буду.
— И хорошо это. — Крестный усмехнулся. — Пока ваша сотня из Камня-Рыболова доберется, кто здесь хунхузов гонять будет?
— Вот видишь, — подмигнул мне Глеб Маркелович. — Без работы не останешься.
— Я не жалуюсь, мне ее всегда хватает.
Овсянников вытянул из стопки лист.
— А с белой справой ты действительно здорово придумал. Я ее с собой прихвачу, фон Глену покажу. Если дело по уму пойдет, можно будет такую и не только в Лончаково пробовать.
Я довольно улыбнулся и кивнул. Овсянников развернул ведомость.
— Павел Федорович сегодня правильно про приготовительный разряд сказал. Прохор-то скоро в строевые перейдет.
— Верно, — подтвердил крестный.
— А кто у них старшим останется?
Степан Анисимович посмотрел на меня.
— Есть тут один кандидат.
— Вот и хорошо. Времени еще достаточно. А то объявим раньше срока, Громов наш нос задерет, — рассмеялся он.
— А знаешь что, Степан Анисимович…
Он подошел к тяжелому сейфу у стены.
— День сегодня все-таки хороший. Да и чин я как-никак выслужил.
Крестный прищурился.
— Чего ты там, атаман, удумал?
Овсянников достал из кармана связку ключей, выбрал самый большой, дважды повернул в замке и с усилием открыл дверцу. Из сейфа вынул округлую бутылку из темного стекла. Этикетка была яркая, буквы английские. Часть я разобрал, а часть нет.
— Вот, все для особого случая берег, — сказал Глеб Маркелович и поставил бутылку на стол.
— Так пост же, — напомнил Степан Анисимович.
— Знаю, что пост, — Овсянников лукаво усмехнулся, — но мы не ради пьянства, а исключительно для сугрева. Тайга зимой и весной капризная, сырость кости ломит. Нам это вроде лекарства по уставу положено. Сам Павел Федорович сегодня про порционную спрашивал. Здоровье казака на границе — дело государственное. Бог простит, день-то, как ни крути, особенный.
— Добре, Глеб Маркелович. — Крестный взял бутылку за горлышко и повернул к лампе.
— Ох ты ж… Что за зелье такое?
— Французский ликер это, Степан Анисимович. Из самых парижских подвалов.
— Да ну тебя?
— Приказчик в «Кунст и Альберс» так сказал, если не сбрехал.
Овсянников повернулся ко мне. Я понял без слов и принес из соседней комнаты два маленьких стаканчика. Поставил перед ними.
Глеб Маркелович посмотрел на посуду, потом на меня.
— А ты что это, Громов? Не желаешь, выходит, с чином меня поздравить?
— Так служба же, ваше благородие. Не положено.
Он повернулся к крестному.
— Ну, раз такое дело, придется у атамана разрешения спрашивать. Степан Анисимович, дозволите освободить Громова от службы на сегодня?
Крестный погладил усы.
— Я еще не атаман.
— Завтра уже станешь, поэтому привыкай.
— Тогда дозволяю, но только ненадолго. Чтобы это освобождение у него в самовольный отпуск не превратилось.
Овсянников махнул рукой.
— А я своим распоряжением подтверждаю. На сегодня от службы свободен, Громов. Вот видишь, никакого нарушения.
Я пошел за третьим стаканчиком, а когда вернулся, Овсянников кивнул на дверь.
— Прикрой. На ключ.
Глеб Маркелович снял сургуч и принялся вытаскивать пробку. Та долго не поддавалась, потом вышла с тихим хлопком.
В комнате запахло апельсином. Вспомнился рынок в Коломбо, где мы с дядей покупали кокосовые орехи.
Крестный втянул носом воздух.
— Лимонником каким пахнет, что ли?
