— Это мандарины! — улыбнулся Овсянников и наклонил бутылку.
Из горлышка потекла густая синяя жидкость.
Я даже подался ближе. Цвет был такой, будто кусок летнего неба умудрились запихнуть в бутылку.
— Глеб Маркелович, — Степан Анисимович отодвинул свой стакан, — ты уверен, что оно питьевое?
— За такие деньги по-другому не может быть.
— А почему синее?
— Вот тут, Степан Анисимович, история целая о том написана.
Овсянников разлил понемногу и поставил бутылку на стол.
— Ну, за новый чин, — сказал крестный. — Чтобы служба шла как положено и казаков своих к женам в станицы целыми возвращал.
— Благодарствую.
Мы тихо чокнулись и выпили. Сначала я почувствовал сладость, потом горечь апельсиновой корки, а следом тепло прокатилось от горла вниз.
— Ну как оно? — спросил Овсянников.
— Сладкое.
— И все?
— Пока все.
Крестный покривился.
— Наша водка честнее, сразу знаешь, зачем пьешь.
— А ты погоди.
Глеб Маркелович снова разлил по чуть-чуть.
— Так чего оно синее-то, Глеб Маркелович?
— А вот слушай. Мне приказчик о том рассказывал. Испанцы, значит, везли кораблями сладкие мандарины на какие-то свои острова. Жара, сырость, трюмы тесные. Пока довезли, весь груз испортился.
— Хорошее начало, — крякнул крестный.
— Не перебивай. Плоды стали горькими, корка сморщилась. Испанцы плевались, выбросить все хотели.
— Ну а куда их еще?!
— Да погоди, слушай! Рядом голландские матросы ошивались. Те корки подобрали, высушили и на чистом спирте настояли.
Крестный посмотрел на синеву в стакане.
— Значит, испанец добро выбросил, голландец подобрал, француз потом тебе продал?
— Почти так и выходит. Для красоты они еще выкрасили напиток в цвет тропического моря. А французы рецепт переняли.
Степан Анисимович покачал головой.
— Все понятно. Испанцы испортили мандарины, голландцы залили их спиртом, французы покрасили, а русский офицер за все это должен платить?
Я рассмеялся и почему-то не сразу смог остановиться. Вроде ничего особенного крестный не сказал, а меня разобрало.
Овсянников тоже засмеялся.
— Вот ты хохочешь, Андрюха, а бутылка мне почти в пять рублей встала.
Я перестал смеяться.
— Чего… Пять?!
— Вот теперь вкус почувствовал?
Второй тост был за станицу.
Овсянников рассказывал про фон Глена, крестный спорил, сколько людей можно снять весной с дальних постов. Я слушал и примечал, что язык мой стал развязываться.
Это было опасное открытие. Я прикусил губу и отставил свой стаканчик. Разговоры про службу лучше оставить старшим, особенно сейчас.
Третий раз налили совсем немного.
— Тогда за молодых, — сказал крестный, — чтобы росли быстрее, чем мы стареем.
— Поддерживаю, — сказал Овсянников.
Я выпил, поставил стакан и понял, что, похоже, уже захмелел. Не так, чтобы потолок ездил или стол куда-то уходил. Все было на месте. Только когда захотел отодвинуться, ноги оказались слегка ватными.
Крестный допил свое и причмокнул.
— Нет. Все одно самогон забористее.
Прошло еще минут десять. Степан Анисимович поднялся, задержался возле стола и прислушался к себе.
— Хотя тихо идет, зараза. А забирает крепко.
— Я же говорил, — довольно ответил Глеб Маркелович.
В бутылке осталось больше половины. Овсянников закупорил ее и вернул в сейф.
— На сегодня будет. А то завтра один атаман на присягу не доедет, другой сотню прямо здесь собирать начнет.
Мы оделись и вышли. Овсянников застегнул полушубок только до середины и окликнул крестного:
— Степан.
Тот остановился. За весь день я впервые услышал, чтобы Глеб Маркелович назвал его так, просто по имени.
— Да, Глеб.
Они посмотрели друг на друга. Потом Овсянников шагнул ближе и обнял крестного. Тот ответил так же. Нынешний и завтрашний атаманы несколько раз хлопнули друг друга по спинам, потрясли за плечи.
— Ты станицу-то нашу береги, — сказал Глеб Маркелович.
— Будь покоен! А ты там тоже Лончаково не опозорь. Будем гордиться всем обществом, что из нашей станицы такой командир вышел!
— Постараюсь уж, — улыбнулся тот.
До отъезда Овсянникова еще оставалось время. Завтра предстояли присяга и передача дел, потом новые хлопоты. Но вот так, без бумаг и чужих глаз, они могли больше и не поговорить.
Глеб Маркелович повернулся ко мне.
— Ну и ты, Андрюха, не дуркуй тут без меня.
— Будет сделано, Глеб Маркелович, не дурковать!
Он протянул руку. Я пожал ее, но Овсянников неожиданно притянул меня к себе и крепко хлопнул по плечу.
— Береги себя, братец. И за станицей приглядывай.
— Вы тоже себя берегите.
— Уговор!
Овсянников махнул нам рукой и пошел к своему куреню. Мы с крестным двинулись дальше вместе. Несколько десятков шагов шли молча. Мороз щипал за нос, а под сапогами поскрипывал снег.
Степан Анисимович покосился на меня.
— Ну как?
— Чего как?
— Ноги-то слушаются?
Я сделал еще пару шагов, проверяя себя.
— Слушаются, а как еще?!
— По-всякому бывает, — хмыкнул крестный.
У его двора мы остановились.
— Все, Андрей, ступай к жене, пока совсем не околел.
— Ангела ко сну, Степан Анисимович.
— Спаси Христос, крестник.
До своего куреня дошел без приключений. Дверь в сени оказалась не заперта. Я потише снял сапоги, повесил полушубок и шагнул в горницу. Саша сидела у лампы с шитьем. Услышав меня, подняла голову.
— Андрей?
— Я.
Она отложила иглу.
— Ты чего так поздно?
— Дела были, атаман задержал.
Саша подошла ближе и замерла.
— Андрей, тебе что, плохо?
— Да нет, очень даже хорошо.
— А чего ты такой красный?
— Дык морозец нынче.
Она прищурилась, посмотрела на мои губы.
— Господи… Андрей.
— Чего?
— Губы-то, гляди, у тебя как у покойника. Синие все. Ты точно хорошо себя чувствуешь? Пошли давай к Юдинцеву!
Я провел языком по губе.
— Очень хорошо.
Саша подошла совсем близко, повела носом и сразу все поняла.
— Ты пил, что ли?
— Чутка, малехонько. — Я показал двумя пальцами.
— Я тебя таким никогда не видела.
— Да я и сам тоже. — Я пожал плечами.
