«Охранять вверенных мне казаков…» Обычные вроде бы слова. Я уже слышал их здесь от Овсянникова. Наверное, и до него десятки станичных атаманов так присягали. Но сегодня за этими словами почему-то вставали лица родных. Саша, Олег, бабушка у самовара. За них тоже придется отвечать крестному.
Степан Анисимович перекрестился и приложился к Кресту, затем к Евангелию. Писарь поднес лист. Крестный расписался, и отец Филарет благословил его.
Теперь настала очередь насеки.
Овсянников шагнул вперед, развернул ткань и на несколько мгновений задержал древко в руках. Затем передал насеку Эпову.
Петр Петрович повернулся к крестному.
— Насека — это честь атамана, Степан Анисимович. Пока она у вас, за Лончаково отвечаете вы. За казака, иногороднего, переселенца, вдову, сироту и всякого, кто оказался под вашей защитой. Помните это!
Крестный взял насеку обеими руками.
— Принимаю, Петр Петрович.
— Тогда служите честно и достойно.
На этом все закончилось.
Когда вышли из церкви, солнце уже высоко поднялось над куренями Козловской. Степан Анисимович стоял на ступенях, поворачивал насеку в руке, словно не мог решить, куда ее деть. С шашкой проще: повесил на пояс, и руки свободны. А эту длинную штуковину теперь либо неси, либо к седлу приторачивай.
Овсянников усмехнулся.
— Ну что, господин атаман?
Крестный повернул насеку древком к нему.
— Не злоупотребляй, Глеб Маркелович, покуда я не привык.
— Уже поздно.
Эпов спустился следом.
— В правление вернемся. Передачу по описи закончите при мне, и можете ехать домой.
В кабинете Овсянников передал крестному станичную печать, ключи и папку с бумагами. Основные книги и журналы остались в Лончаково, но перечень и расписку приготовили заранее. Степан Анисимович расписался в приеме. Петр Петрович поставил свою подпись как свидетель.
— Теперь все. С этой минуты по станичным делам первый спрос с вас, Степан Анисимович.
Крестный вздохнул.
— Хорошо хоть до обеда спокойно пожил.
— Кто вам сказал, что спокойно?
Эпов передвинул к нему две бумаги.
— Вот новости по задержанным с Копыловской. Разбирательство дальше поведет округ. А вот запрос по весенним переселенцам. Дома со всем этим ознакомитесь.
Крестный глянул на бумаги.
— Уже переселение началось?
— А ты чего ждал, Степан Анисимович?
— Надежда была, что хоть сегодня спокойный день выдастся, — вздохнул крестный и махнул рукой.
Эпов впервые за утро рассмеялся.
Перед обратной дорогой крестный вспомнил про Акулину Никитичну.
Аптека находилась у торговых рядов. Мы с Овсянниковым остались у коней, а Степан Анисимович вошел внутрь. Вернулся минут через десять с небольшим свертком и пузырьком в кармане.
— Чего взяли? — спросил я.
— Грудной сбор какой-то и капли. Аптекарь велел разводить в воде. Еще сказал, ежели жар появится, доктора звать.
Из Козловской выехали после полудня. Погода начала меняться. Поднялся ветер и потянул по реке поземку. Было еще светло, но солнце то и дело пряталось за тучами.
Через несколько верст зимник снова вышел к Уссури.
В этом месте река делала широкий изгиб. Русский берег был повыше, китайский тянулся напротив низкой полосой тальника. Снег со льда сдуло ветром, и местами лед блестел на солнце сероватым стеклом.
Гордеев, ехавший впереди, поднял руку, и мы остановились.
— Там движение.
Я посмотрел на китайский берег. Сперва ничего не разглядел. Потом из тальника выскочил человек, следом второй. Оба бежали, проваливаясь в снег. Ватные куртки, широкие штаны. Один без шапки. Издали их запросто можно было принять и за хунхузов, и за работников на какой-нибудь зимовке.
Первый направился к реке. Второй отставал от товарища шагов на десять.
— Оружие приготовить, — приказал Овсянников, — Без команды не стрелять.
Беглецы преодолели еще несколько десятков шагов и выскочили на лед. С китайского берега хлопнул выстрел.
Первый словно споткнулся. Нелепо взмахнул руками, его развернуло по часовой стрелке, и он рухнул. Второй не остановился и даже не оглянулся.
Грянули еще два выстрела. После второго упал и он.
Мы замерли.
— Что за черт происходит… — тихо пробормотал Гордеев.
Из тальника появились люди в одинаковой форме. Сомнений не оставалось: цинские солдаты.
Их было семеро. Двое держали винтовки наготове, остальные вышли на лед, добрались до убитых и потащили тела назад. Ни спешки, ни криков. Забирали людей так, будто подбирали оставленную на дороге поклажу.
Крестный нахмурился.
— Видать, хунхузов своих ловят.
— Похоже, — кивнул Овсянников.
— Но они без оружия были, — сказал я.
— Без оружия еще не значит, что без греха, Андрей. Может, беглые. Хунхуз тоже винтовку бросает, когда шкуру свою спасает.
Кто лежал там на льду, мы так и не поняли. Дождались, пока солдаты скроются в тальнике, и тронулись дальше. Некоторое время ехали молча.
— По возвращении составим рапорт, — сказал Овсянников. — Место отметим. Унтербергеру все равно докладывать по Дорохину.
— Составим, — ответил крестный.
До Лончаково добрались ближе к третьему часу. На последнем участке дороги я все оглядывался на китайский берег, но больше движения там не было. Только ветер снег по льду гонял.
У правления сопровождение разошлось. Мы втроем вошли в кабинет.
В Козловской передачу оформили, но здесь оставались книги, груда бумаг и незаконченные дела. Овсянников снял шинель и в последний раз сел за свой стол.
— Ну что, Степан Анисимович, давай к делам. Их у нас с тобой немало.
Парамон принес книги, журналы нарядов, реестр оружия и две папки. Глеб Маркелович раскладывал их одну за другой.
— Печать и ключи уже у тебя. Вот этот от большого шкафа, малый от денежного ящика, да и сам знаешь. — Он указал на связку у крестного. — По оружию есть записи не закрытые, некоторые винтовки в ремонте. Фураж сведен. Здесь все по Копыловской заимке, тут гольды, переселенцы, иногородние и весенние поставки.
Он отдельно положил толстый журнал нарядов.
— Тут посты, секреты, смены и все, что на завтра уже назначено. Сегодня ничего ломать не будем. Казаки службу знают.
Парамон подвинул последний лист. Крестный прочитал, расписался и отложил перо.
Овсянников закрыл журнал и отодвинул его к новому хозяину стола.
Дверь открылась. На пороге стоял Албазов. Денис Палыч по привычке посмотрел сначала на Овсянникова, осекся и перевел взгляд на крестного.
— Степан Анисимович, доложить надо.
— Докладывай.
— Зимовья проверили. То, откуда Федосья и Коробов появились, и еще два соседних. Пустые.
— Совсем?
— Дворы закрыты. Кое-где посуда осталась, котел, два топора. В одном сарае даже полмешка соли. Заготовленные бревна очищены, в штабеля сложены. Золу из печей вычистили. Видать, уходили без спешки.
— Следы какие нашли?
— Трех-четырех саней и пеших. Ушли за реку, на китайскую сторону.
— Хорошо, Денис Палыч. Через пару дней проверь еще раз, а пока свободен.
Албазов вышел, следом заглянул дежурный.
— Степан Анисимович, Сула приехал. Просит встречи.
— Зови.
Через минуту гольд вошел в кабинет. Шапка и плечи в инее, на унтах намерз снег.
— Дело есть, Степан Анисимович.
— Говори.
— В гасяне Тонги много пришлых с китайского берега стало.
— Китайцы?
— Да, в основном семейные. Женщины, дети, старики.
— Оружие есть?
— У некоторых мужчин ружья имеются.
— Что старшие гасянов говорят?
— Говорят, родня. Спрашиваешь, откуда, молчат. Спрашиваешь, надолго ли, тоже не говорят.
Крестный вызвал дежурного.
— Сходи за Огородником и Завьялова позови. Албазова тоже верни сюда.
Дежурный вышел. Почти сразу у крыльца скрипнули полозья. Я глянул в окно: к правлению подъехали сани. Рядом с Юдинцевым сидел Петр Дорохин, закутанный в полушубок.
Юдинцев вошел первым.
— Сразу говорю: я настаивал, чтобы он еще отлежался.
Петр появился следом. Шел осторожно, опираясь на палку. Доктор придержал его за локоть и помог добраться до стула.
— Тебе лежать велено, — сказал крестный.
— Успеется еще.
Петр сел и перевел дыхание.
— Я раньше не все вспомнил. Башка была совсем как в тумане. Перед тем как хунхузов, у которых я в рабстве был, разнесли, нас с привычных мест сняли. Лаода ничего не объяснял, просто велел собираться. Потом начали попадаться другие: хунхузы, манзы с приисков, корейцы, русские.
— Какие русские?
