Увидев меня, он остановился.
— Ничего себе, Андрей, откуда такая красота?
— Саша вот сшила.
Крестный подошел, подергал за рукав, оглядел лампасы.
— Добрая работа.
Пелагея Александровна вышла из-за печи и принялась поправлять мужу ворот.
— Степан, опять перекосил. Стой же, кому говорят!
— Поля, я уже два раза поправлял.
Она расправила сукно на спине, стряхнула нитку с плеча и только потом разрешила сесть.
Акулина Никитична устроилась у самовара, накинув на плечи теплую шаль. Обычно с утра она уже успевала всем раздать указания, в сегодня вот сидела тихо.
Я поздоровался и присмотрелся к ней.
— Бабушка, вы чего такая?
— Да ничего. Горло маленько першит.
— С ночи матушку кашель одолевает, — сказала Пелагея Александровна.
— Один раз и кашлянула-то, — недовольно буркнула старушка.
— Один раз? А я трижды за ночь вставала тебе воду греть.
Акулина Никитична повернулась к сыну, будто ничего не услышала.
— Степан, коли будете в Козловской, зайди в аптекарскую лавку. Спроси чего-нибудь от грудного кашля. Может, сбор какой есть. Только не вздумай дорогущего чего заморского купить.
— Матушка, давай я Юдинцева позову?
— Еще чего. У него своих больных невпроворот, а у меня всего-то кашель. Да и тот, наверное, от печного дыма.
— Хорошо, посмотрю, что у аптекаря найдется.
— Вот и добре.
Позавтракали быстро. Крестный еще раз проверил бумаги, убрал деньги во внутренний карман и надел шинель. Мы вышли во двор.
К правлению добрались, когда там уже собрались казаки. Овсянников отдавал распоряжения.
— Пока меня нет, все идет по прежнему распорядку, — говорил он Албазову. — Посты не двигать, разъезды тоже по расписанию. Парамон остается в правлении. Если случится что серьезное, посылай вестового следом.
— Понял, Глеб Маркелович.
В сопровождение Овсянников взял Гордеева, Богороша, Третьякова и Моренченко. После губернаторского проезда на тракте вроде бы было спокойно, но ехать без сопровождения двум атаманам, старому и новому, невместно.
Глеб Маркелович оглядел собравшихся, застегнул шинель и кивнул крестному:
— Ну что, Степан Анисимович? Пора.
— Пора.
Мы сели на коней и скоро правление и крайние дворы Лончаково остались позади.
Первые версты прошли спокойно, правда, зябко было. Полозья редких встречных саней оставляли на насте блестящие полосы. Там, где зимник подходил к Уссури, между деревьями открывалась широкая белая равнина. Китайский берег казался совсем близко, хотя до него местами было порядочно.
Я ехал чуть позади старших. Гордеев с Моренченко и Третьяковым держались впереди, Богорош замыкал.
Крестный время от времени поправлял полу шинели. Завернутая в ткань насека пока оставалась у Овсянникова.
Степан Анисимович тоже на нее поглядывал.
— Глеб Маркелович.
— Да?
— Помнишь, как семь месяцев тому назад я эту насеку в Козловскую вез, чтобы тебе вручить? А теперь вот гляди-ка, сам за ней еду.
Овсянников посмотрел на сверток у седла.
— Это да, дождалась тебя.
Крестный усмехнулся.
Летом они стояли напротив и сверлили друг друга взглядами. Дружбой между ними тогда и не пахло. Глеба Маркеловича поставили атаманом приказом сверху, в обход решения круга. Но сколько же воды утекло за это время…
До Козловской добрались без приключений.
Петр Петрович Эпов встречал на крыльце окружного правления. Рядом стоял писарь с папкой.
Мы спешились.
— Здорово были, господа казаки.
— Слава Богу, Петр Петрович, — первым ответил Овсянников.
Эпов посмотрел на крестного и улыбнулся.
— Ну что, Степан Анисимович, в этот раз не отвертишься? Жизнь, однако, любит круги нарезать.
— Есть такое.
— Бумаги потребные при вас?
Овсянников поднял папку.
— Здесь все.
В кабинете Эпов проверил распоряжение губернатора, приговор станичного общества и ведомость передачи дел. Читал без спешки, изредка задавал короткие вопросы. Крестный отвечал спокойно.
Я остался у двери, как и в прошлый раз.
Дойдя до последнего листа, Петр Петрович поставил подпись и отложил перо.
— Все в порядке. Отец Филарет ждет.
Он перевел взгляд на Овсянникова.
— А вам, Глеб Маркелович, нужные выписки и дорожное предписание выдадим здесь. В Камень-Рыболов явиться не позднее первого апреля, как велел Павел Федорович. Отдельного вызова не ждите. А пока закончите передачу и приведите станичные дела в порядок.
— Понял, Петр Петрович.
— Тогда пойдемте.
До Николаевской церкви было недалеко.
Отец Филарет встретил нас у дверей. Печь протопили, но внутри все равно было прохладно. Кроме нас пришли двое стариков из совета и писарь с присяжным листом.
Крестный снял папаху и подошел к аналою. На нем лежали Крест и Евангелие.
Отец Филарет прочитал молитву. Степан Анисимович перекрестился и, дождавшись кивка батюшки, начал присягу:
— Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом перед святым Его Евангелием и Животворящим Крестом исполнять возложенную на меня должность станичного атамана по закону, долгу и совести. Блюсти службу государеву и непреложные интересы станичного общества. Не чинить пристрастия, корысти и неправого суда. Охранять вверенных мне казаков, не щадя живота своего, и отвечать за всякое данное мною распоряжение перед начальством и перед Богом.
Он говорил не торопясь. Когда закончил, в храме стало тихо.
«Охранять вверенных мне казаков…» Обычные вроде бы слова. Я уже слышал их здесь от Овсянникова. Наверное, и до него десятки станичных атаманов так присягали. Но сегодня за этими словами почему-то вставали лица родных. Саша, Олег, бабушка у самовара. За них тоже придется отвечать крестному.
Степан Анисимович перекрестился и приложился к Кресту, затем к Евангелию. Писарь поднес лист. Крестный расписался, и отец Филарет благословил его.
Теперь настала очередь насеки.
Овсянников шагнул вперед, развернул ткань и на несколько мгновений задержал древко в руках. Затем передал насеку Эпову.
Петр Петрович повернулся к крестному.
— Насека — это честь атамана, Степан Анисимович. Пока она у вас, за Лончаково отвечаете вы. За казака, иногороднего, переселенца, вдову, сироту и всякого, кто оказался под вашей защитой. Помните это!
Крестный взял насеку обеими руками.
— Принимаю, Петр Петрович.
— Тогда служите честно и достойно.
На этом все закончилось.
Когда вышли из церкви, солнце уже высоко поднялось над куренями Козловской. Степан Анисимович стоял на ступенях, поворачивал насеку в руке, словно не мог решить, куда ее деть. С шашкой проще: повесил на пояс, и руки свободны. А эту длинную штуковину теперь либо неси, либо к седлу приторачивай.
Овсянников усмехнулся.
— Ну что, господин атаман?
Крестный повернул насеку древком к нему.
— Не злоупотребляй, Глеб Маркелович, покуда я не привык.
— Уже поздно.
Эпов спустился следом.
— В правление вернемся. Передачу по описи закончите при мне, и можете ехать домой.
В кабинете Овсянников передал крестному станичную печать, ключи и папку с бумагами. Основные книги и журналы остались в Лончаково, но перечень и расписку приготовили заранее. Степан Анисимович расписался в приеме. Петр Петрович поставил свою подпись как свидетель.
— Теперь все. С этой минуты по станичным делам первый спрос с вас, Степан Анисимович.
Крестный вздохнул.
— Хорошо хоть до обеда спокойно пожил.
— Кто вам сказал, что спокойно?
Эпов передвинул к нему две бумаги.
— Вот новости по задержанным с Копыловской. Разбирательство дальше поведет округ. А вот запрос по весенним переселенцам. Дома со всем этим ознакомитесь.
Крестный глянул на бумаги.
— Уже переселение началось?
— А ты чего ждал, Степан Анисимович?
— Надежда была, что хоть сегодня спокойный день выдастся, — вздохнул крестный и махнул рукой.
Эпов впервые за утро рассмеялся.
Перед обратной дорогой крестный вспомнил про Акулину Никитичну.
Аптека находилась у торговых рядов. Мы с Овсянниковым остались у коней, а Степан Анисимович вошел внутрь. Вернулся минут через десять с небольшим свертком и пузырьком в кармане.
— Чего взяли? — спросил я.
