— Мужик очнулся, ну которого на реке подобрали.
Рыжий, застегивавший полушубок, замер.
— Рассказал, кто таков? — спросил крестный.
Юдинцев посмотрел сначала на него, потом на Овсянникова.
— Назвался Петром Дорохиным.
В кабинете стало тихо, крестный медленно опустил рукавицы на край стола.
— Каким Петром? Петром Дорохиным?
— Да, Нюркиным Петром, — ответил Юдинцев. — Мужем ее.
Овсянников привстал.
— Ты уверен, Роман Васильевич?
— Я его не по бороде признал. Голос услышал. Потом осмотрел как следует. У него под левой ключицей старый рубец. Я сам этот рубец зашивал когда-то. Да и назвал он всех: Серафиму, Анну, атамана Огородника. Это точно Петр.
— Его же лет пять как погибшим уже считали, — произнес крестный.
— Знаю. Потому и пришел, прежде чем по станице слух пойдет.
Я посмотрел на Семена. Он стоял возле двери, не двигаясь.
Овсянников провел ладонью по лицу.
— Откуда он взялся? Как на китайском берегу оказался?
— Не знаю. Два слова скажет и снова проваливается в беспамятство. Спрашивать сейчас нельзя. До утра окрепнет, тогда и поговорите.
— Жить он будет?
Юдинцев помедлил.
— Обморожение сильное, особенно ноги. Истощен. Но сердце крепкое. Если ночью хуже не станет, вытащим.
— Серафиме и Нюрке уже сообщили? — спросил крестный.
— Нет. Вот и пришел посоветоваться. Сказать надо сегодня. Утром вся станица знать будет.
— Я скажу, — произнес Рыжий.
Все повернулись к нему.
Семен встретил наши взгляды спокойно.
— Анне Григорьевне, — пояснил он. — Я сам скажу.
— С тобой пойду, ты ведь и Петра не знавал, так что без меня не суйся! Ну и матушке прежде всего сказать надо.
Овсянников глянул на обоих и кивнул:
— Добре, ступайте, но постарайтесь пока к Роману Васильевичу их не вести, пусть он сам скажет, когда проведать можно.
— Понял, — кивнул крестный и они вместе вышли.
Потом Юдинцев направился к двери.
— Мне возвращаться надо. Ежели что изменится, то дам знать.
Меня Саша встретила в сенях.
— Наконец-то. Я уж думала, опять до ночи продержат. Что ты такой?
Я снял полушубок и повесил на крюк.
— Помнишь, Нюрка про своего Петра рассказывала?
Саша перестала поправлять фитиль в лампе.
— Про мужа?
— Про него.
— А что случилось?
— Вернулся он.
Она несколько мгновений смотрела на меня, словно не поняла сказанного.
— Как вернулся?
— Тот самый человек, которого мы на реке подобрали. Юдинцев его признал.
— Живой? — перекрестилась Саша.
— Пока живой. Сильно обморожен, еле говорит.
— А Нюра уже знает?
— Семен пошел ей сказать.
— Господи... — Саша опустилась на лавку.
— Вот такие дела. — сел я рядом.
— Она ведь Петра давно оплакала. Почитай новую жизнь начала.
Саша еще раз перекрестилась.
— Дай им всем Бог сил.
Некоторое время мы молчали. Потом она поднялась и поставила передо мной ужин. Когда я немного поснедал, спросила:
— Как справа себя показала, сшитая за ночь?
— Отлично, Саша! Все шесть комплектов пойдут в наряд.
— Стало быть, не зря торопились.
Я улыбнулся. Бессонная ночь у Пассы и два дня почти без передышки дали о себе знать. Я прилег и сразу отключился.
Проснулся от жажды. Нащупал на табурете кружку с водой и спросонья стукнул ею о край кровати.
— Что такое? — начала подниматься Саша. — Чего стучишь, не спится?
— Да нет, воды попить. Ложись, любимая.
Я поднес кружку к губам, но рука замерла. Вот точно такой же стук сегодня звучал в правлении.
Поставил кружку обратно, сон как рукой смело. Прикрыл глаза и вспомнил стол Овсянникова, раскрытый узел и жестяную кружку возле чернильницы.
Федосья Матвеевна тогда потянулась за гребнем, прижалась правым боком к краю, и под полушубком что-то ударило о доску. Тогда никто из нас не обратил особого внимания.
Я сел на кровати и тряхнул головой. Табакерка, нательный складень, какая-нибудь бабья мелочь. Что угодно. Сам по себе звук ничего не доказывал.
Бумаги ее проверил Овсянников, узел перебрал крестный. Женщина даже показала деньги, зашитые в полотенце.
Но ее саму никто обыскать не стал.
Может, я напраслину возвожу и привязался из-за этого стука. Скорее всего, так и есть. Коробов узнал ее, назвал по имени, подтвердил рассказ о Копыловской заимке, Бурове и запертых воротах.
И все же другая мысль не отпускала. На реке слепые места мы закрыли, а главная опасность могла уже находиться прямо здесь, в Лончаково.
До прохода губернаторского поезда оставалось чуть больше суток. Я спустил ноги с кровати и нашарил сапоги.
Саша заворочалась.
— Андрей?
— Отдыхай покуда. Рано еще, мне ненадолго надо.
— Куда?
— К атаману.
— Случилось чего?
— Случилось, Саша. Похоже, троянского коня мы в станицу впустили.
— Какого еще коня? Беркута? — округлила глаза она, а я понял, что опять память Добрецова выдает неизвестные мне ранее слова.
— Нет, кабы его… Спи давай, Сашенька. Я скоро.
Глава 2. Серебряная ложка
До дома Овсянникова я добежал за несколько минут.
В окнах было темно. Я поднялся на крыльцо и постучал. Сначала негромко, потом сильнее. Залаяла собака.
— Кто там? — донесся наконец сонный голос.
— Это Громов. Глеб Маркелович, откройте, дело срочное.
Засов отодвинулся не сразу. Овсянников стоял на пороге в рубахе и накинутой на плечи шинели. В одной руке держал керосиновую лампу, в другой сжимал револьвер.
— Громов, твою за ногу! Ты время видел?
— Видел.
— Тогда говори быстро. Неужто пожар?
— Нет, хуже! Федосью Матвеевну досмотреть надо.
Глеб Маркелович несколько мгновений молча смотрел на меня.
— Какую еще Федосью?
— Бабу ту с Копыловской заимки, что к Звягиной на постой определили.
— Ты меня среди ночи из-за этой старухи поднял?
— Да. Я почти уверен, что мы ее плохо проверили.
Он распахнул дверь шире.
— Заходи и толком объясняй. Ничего не пойму!
В горнице было свежо. Овсянников поставил лампу на стол, убрал револьвер и начал одеваться, пока я рассказывал.
— Узел вы со Степаном Анисимовичем проверили. Бумаги ее тоже. Но когда она через стол за гребнем потянулась, под правым боком что-то стукнуло. Тогда я решил, что кружка. Только кружка в тот миг стояла у чернильницы, поодаль от нее. Значит, под полушубком или кофтой была еще какая-то вещь.
— Табакерка, складень, ключ?
— Может быть, а может и револьвер.
