— Тихо, братец, тихо.
На незнакомце был китайский ватный халат, изорванный на плече, перехваченный бечевкой вместо пояса. Широкие штаны покрыты ледяной коркой почитай до колен. Один сапог держался на ноге, вторая обмотана тряпьем.
Лицо почти полностью скрывала спутанная борода, покрытая инеем. Глаза заплыли, губы потрескались. На щеках и носу проступили белые пятна.
Гордеев ощупал его с боков.
— Оружия нет.
— Слышишь меня? — Я присел рядом. — Ты кто?
Незнакомец с трудом разлепил веки. Некоторое время смотрел прямо на меня, но, похоже, ничего не видел.
— Лон... ча...
Говорить пытается на русском.
— В Лончаково шел? — переспросил я.
Губы снова шевельнулись, но звука не вышло. Голова упала Семену на плечо.
Рыжий прижал пальцы к его шее.
— Живой. Только еле дышит.
— Розвальни сюда подгоняйте! — распорядился Албазов.
Меренский рванул и через несколько минут подогнали розвальни. Незнакомца осторожно уложили на сено и укрыли овчиной.
Семен сел рядом, придерживая, чтобы того не растрясло на ухабах.
— Давай, Саня, трогай.
Меренский взялся за вожжи.
Возле дома Юдинцева Рыжий сам поднял незнакомца и внес в сени. Роман Васильевич вышел навстречу, глянул на нашу ношу и распахнул дверь в дальнюю комнату.
— На лавку кладите, подальше от печи!
— Замерз он совсем, — сказал Семен.
— От резкого тепла ему хуже станет. Полость эту оставьте. Обувку не трогайте, я сам справлюсь.
Юдинцев осторожно приподнял веко незнакомца, послушал дыхание и приложил пальцы к шее.
— Где нашли такого бедолагу?
— С китайского берега через реку шел, — ответил я. — Сказать ничего не успел.
— Давно на морозе?
— Не успели узнать, он сознание потерял.
— Воды теплой принесите, а потом ступайте. Как очнется, сам позову.
Албазов оставил возле дома часового, а сам отправился доложить Овсянникову о неизвестном, перешедшем границу. Остальным велел расходиться.
Наутро к двум старым комплектам белой справы прибавились четыре новых. Саша велела каждому примерить свой прямо во дворе и на месте переделала две завязки.
— Вернете целыми, — предупредила она. — По кустам мне их не растреплите.
Весь этот день людей учили в стороне от будущих секретов: отрабатывали скрытное передвижение и условные сигналы. Точные места и пути подхода знали только старшие. Назначенная на день проезда смена должна была выйти за пару часов до появления поезда. Обычные посты и разъезды оставались на прежних местах.
Пока одни готовились ко встрече, остальные шерстили тайгу и дороги. До вечера ничего опасного не нашли. Во всяком случае, так нам казалось.
Двух китайских торговцев из Венюково проверили и отпустили: бумаги оказались в порядке.
Одному промысловику повезло меньше. Он уверял, что оставил разрешение на промысел в зимовье, и предлагал хоть сейчас послать с ним казака за тридцать верст. Ружье у него отобрали, а самого до выяснения посадили в холодную.
Еще одного задержали возле старой гати. Назвался он Степаном Ефимовичем Коробовым и работал на Копыловской заимке. Там ему задолжали за три месяца, документ забрал приказчик, а когда Степан потребовал расчета, велели ждать весны. Коробов ждать не стал и смылся ночью.
Рассказ мог оказаться правдой, но одного слова было мало. Овсянников отправил запрос в Козловскую, а рабочего до поры велел посадить к промысловику.
— До ответа из округа и прохода губернаторского поезда никого из задержанных наружу не выпускать, — распорядился он. — Даже если родная мать за ним придет.
Последней на посту задержали женщину. Лет ей было то ли пятьдесят, то ли все шестьдесят. Маленькая, сухая, согнутая, в старом овчинном полушубке и огромном пуховом платке, из которого торчал один красный нос. За плечами узел, в руке палка.
До правления она шла медленно и успела пожаловаться и на ноги, и на хозяина дальней заимки.
Там она, по ее словам, стряпала для рабочих и стирала белье. Осенью обещали по три рубля в месяц с харчами, но сперва кормили обещаниями, а теперь приказчик объявил, что расчет будет, когда реки вскроются. Выбраться ей удалось утром. В Лончаково она направилась потому, что здесь будто бы жила дальняя родня покойного мужа.
Овсянников поднял голову.
— Погоди. С какой, говоришь, заимки?
— С Копыловской, батюшка. За старой гатью она.
Крестный покосился на Овсянникова. Тот велел привести Коробова. Через несколько минут рабочего ввели под караулом.
Женщина уставилась на него.
— Степка!
Коробов остановился на пороге.
— Федосья Матвеевна? Ты тоже выбралась?
— Наговориться успеете, — оборвал их Овсянников. — Кто на заимке хозяйничает?
— Приказчик Буров Ефрем Савельевич, — ответил Коробов. — Заимка хабаровского купца Гаврилы Фомича Копылова, только самого хозяина мы почитай с лета не видали.
— Что там делаете?
— Лес валим, бревна таскаем. Их на брус да доску пилят. С весны два сруба поставили, амбар и ограду.
— Сколько работников?
— Мужиков десятеро было. Еще Федосья Матвеевна на кухне.
— Девять теперь, — сказала женщина.
Овсянников посмотрел на нее.
— Значит, скоро и остальные потянутся?
— Кабы могли, давно бы ушли. У мужиков документы Буров забрал, а за харчи, одежду да инструмент каждому долг пишет. На делянку всей артелью водят, по одному за ворота не пускают, на ночь рабочий барак запирают снаружи. Теперь после нас двоих он и вовсе всех за забором удержит. Уж не знаю, как остальные выберутся.
— А вы как ушли?
— Меня к ключу белье полоскать выпускали. Кто ж подумает, что старая баба в мороз по тайге уйдет? Я узелок свой с харчами среди белья спрятала, за тальник свернула и пошла.
— Я через забор перелез, — добавил Коробов. — Там снегу почти до верхнего края намело.
Лицо Овсянникова помрачнело.
— Хороший порядок этот Буров завел. Людей нанял, денег не платит, документы забрал, на ночь запирает.
Он велел позвать Албазова. Тот выслушал обоих.
— Знаю эту заимку. С весны там строятся и лес рубят. Дважды заходили. Разрешение Буров показывал, с виду все чинно было.
— С рабочими без него говорили?
Албазов помолчал.
— Нет.
— В следующий раз поговоришь. Сегодня пошлешь двоих посмотреть издали. После прохода губернатора возьмешь пятерых и проверишь все как следует: где документы, откуда взялись долги и на каком основании людей запирают. Чай, крепость давно отменена. Запрос в Козловскую дополнить именами Копылова и Бурова. Если еще кто оттуда выйдет, сразу вести сюда.
Овсянников кивнул караульному.
— Коробова обратно. До ответа из Козловской и губернаторского проезда из холодной не выпускать. Порядок для всех один.
Когда дверь за рабочим закрылась, Овсянников снова повернулся к женщине.
— Теперь про родню.
Она назвала Звягиных. За Настасьей Павловной послали мальчишку. Вдова пришла сердитая, долго всматривалась в женщину, но никакой родственницы с таким именем не припомнила.
— Так я ж через мужа, — не смутилась та. — Лешка-то мой вашему покойному троюродным братом приходился. Они еще на Амуре вместе служили, лет двадцать назад. Может, он вам обо мне и не сказывал.
— Не знаю, не знаю, — проворчала Настасья Павловна. — Всех разве упомнишь.
Бумага у женщины имелась. Старая, затертая на сгибах, возраст и приметы сходились.
Крестный снял с ее плеча узел и развязал на краю стола. Внутри лежали две смены белья, чулки, полотенце, деревянный гребень, моток ниток с игольником, хлеб, кусок сушеной рыбы и жестяная кружка.
Женщина сама развернула белье, вытряхнула чулки и показала зашитый угол полотенца. Там оказались три серебряные монеты.
— Все мое богатство, батюшки. Хоть пересчитайте.
Потянувшись через стол за гребнем, женщина прижалась правым боком к краю. Под полушубком что-то коротко и твердо стукнуло о доску.
Она охнула и прижала ладонь к боку.
— Ребра застудила. Дышать больно, прости, Господи.
Крестный подвинул ей табурет, а Овсянников снова взял бумагу в руки.
— До губернаторского проезда из станицы не уходить. На реку и к постам не соваться. После если хочешь, то тут работу ищи, а хочешь, дальше ступай.
Женщина перекрестилась.
— Да куда я, батюшка, пойду? Ноги вон отваливаются.
Овсянников посмотрел на Звягину. Та сразу поняла, чего от нее хотят, и уперла руки в бока.
— У меня своих трое да мать старая. Куда я ее дену?
— До проводов губернатора, Настасья Павловна, — сказал Овсянников. — Харчи из станичного запаса выпишем.
Вдова тяжело вздохнула.
— Добре. Пошли давай. У печи постелю.
Женщина опять перекрестилась, поблагодарила Овсянникова, крестного и Звягину. Потом собрала вещи, взяла палку и, тяжело ступая, вышла вслед за вдовой.
На том проверка закончилась.
До темноты мы еще раз осмотрели места будущих секретов, чуть сместили подход у протоки и проверили резервных лошадей. Потом вернулись в правление. Овсянников выслушал доклады и наконец отпустил нас по домам.
Я уже натягивал рукавицы, когда дверь распахнулась и в кабинет вошел Юдинцев.
— Глеб Маркелович, обождите расходиться. Дело есть.
Овсянников снова опустился на стул.
— Что еще стряслось?
