На Копыловской заимке они, похоже, и вправду работали. Буров вполне мог не платить людям, отбирать документы и запирать барак. Дела на заимке и кражу следовало проверять порознь.
— От негодяя кто угодно сбежать может, — подытожил Овсянников. — Одно другого не отменяет.
Ложку вписали в протокол и вернули вдове. В холодную Федосью все-таки не повели. Ее оставили в небольшой каморке при правлении, у двери поставили караульного.
Когда обоих увели, Глеб Маркелович посмотрел на меня.
— Значит, думал, ее нарочно прислали?
— Погорячился малость.
— Ну и то хорошо. Ложку Звягиной сберегли. И правильно, думаю, что проверили. А если бы там был револьвер да умысел посерьезнее? Могли бы прозевать.
Я промолчал. Овсянников велел позвать Албазова. Денис Павлович явился сонный и сердитый, но, выслушав нас, посерьезнел.
— Насчет Копыловской заимки прежнее распоряжение отменяю, — сказал атаман. — Издали там смотреть нечего. До проводов губернатора людей не разбрасываем. А потом возьмешь пятерых и проверишь все от ворот до последнего погреба.
— Сделаю.
За окнами начинало светать. После ночного происшествия ложиться уже не имело смысла. Впереди нас ждал последний день перед приездом губернатора.
Овсянников умылся ледяной водой и велел принести крепкого чаю. Сам приезд Унтербергера его не так тревожил: Павла Федоровича он знал давно. Но никто не ведал, сменит губернатор лошадей и двинется дальше или пожелает задержаться.
Глеб Маркелович диктовал мне, что еще требовалось приготовить. Для сопровождающих нужны были комнаты, для поклажи и оружия следовало отвести отдельное место, для всего поезда подготовить сменных лошадей. Охране губернатора выделили одну горницу, чтобы казаки не расходились по дворам. Павлу Федоровичу приготовили большую комнату в гостевом доме. Остальных постояльцев на время расселили по станице. Иван Викторович Зыбко переехал к Огороднику.
— Сам губернатор, может, и часу не пробудет, — сказал крестный. — А десяток его людей куда денешь?
— Потому и готовим встречу для всех, — ответил Овсянников.
— Кстати, Степан Анисимович, вы с Бирюковым до Серафимы Дорохиной и Нюрки сходили? — спросил атаман.
— Сходили. Сперва Серафима за сердце схватилась, да и Нюрка не сразу поверила. Все сверлила Семена взглядом, может, за дурную шутку приняла. Ежели бы без меня пришел, так, думаю, и прогнала бы. Я Серафиме объяснил, что Юдинцев Петра признал. Тогда они больше слушать ничего не захотели и к доктору нашему рванули. Мы с Семеном вместе пошли, как этих баб удержишь…
Крестный вздохнул и продолжил:
— Серафима сына, а Нюрка мужа как увидали, так и встали подле койки, за руку его взяв. А потом обнялись и заревели. Мы уж мозолить глаза не стали, ушли. Наверное, до сих пор там и сидят.
— Добре. Дай-то Бог, чтобы Петр выкарабкался… — Атаман постучал по столу. — Сегодня зайду к нему. Но сперва с делами разгрестись нужно.
Кормить гостей Глеб Маркелович поручил собственной матушке, Наталье Александровне Овсянниковой. Объяснил, что вкусы у него с губернатором схожие: оба любят простую сытную пищу и не терпят лишнего размаха.
Через час Наталья Александровна явилась в правление уточнять, что готовить.
— Рыбу ставить?
— Нет, матушка. Пост.
— Унтербергер-то лютеранин, ему ж дозволено.
— Ему дозволено. Только он в православном доме скоромного не попросит. Чужой устав уважает, за это его казаки и армейские ценят.
Наталья Александровна немного подумала.
— Тогда будут кислые щи на грибном взваре. Ушки с гречей и белыми грибами в горшках потомлю. Папоротник из осеннего засола вымочим, подадим с луком и конопляным маслом. Картошку испечем в мундире. К ней поставим грузди, капусту и огурцы. На сладкое подадим моченую дикую грушу, мед. И круглик с клюквой испеку. Узвар сварю из сушеной груши, добавлю немного лимонника. Чай само собой.
— Без купеческого размаха чтобы было, матушка, — предупредил Овсянников. — Сытно, чисто и вовремя.
Наталья Александровна улыбнулась.
— Купеческий размах без стерляди и поросенка не бывает. А я тебе про постный стол говорю. Да и твой любимый пирог с клюквой и медом тоже будет, Глебушка.
Помочь ей вызвались две соседки. Вскоре работа у них закипела.
По пути мы с Глебом Маркеловичем чуть позже заглянули в гостевой дом. Атаман, видать, решил проверить, как идут дела.
— Матушка, вы только…
— У тебя губернатор по реке пойдет? Вот рекой и занимайся. А мы и без тебя управимся.
Больше атаман на кухню не совался. В большой горнице расставили столы по числу ожидаемых гостей.
Лешка Ли чистил и скоблил конюшню. В денники насыпали свежей подстилки. Конюхи приготовили под навесом сено и мешки с овсом.
Крестный проверил все лично и дал несколько указаний.
Овсянников ходил от правления к пристани, от пристани к гостевому дому, все осматривал и цеплялся к любой мелочи, что мозолила глаз.
Сашка Пузырев тащил охапку соломы. Ворот расстегнут, портупея съехала набок и перекрутилась. Вид совсем расхристанный.
— Пузырев, — остановил его атаман, — ты нынче при конюшне состоишь или кабак штурмовать собрался?
— Никак нет, господин атаман.
— Тогда привести себя в порядок!
— Будет сделано! — Сашка вытянулся и начал поправлять справу.
Вот таким Глеба Маркеловича я помнил по первым месяцам его службы: жестким, собранным, не терпящим даже мелких ошибок.
К обеду на Коробова, Федосью и промысловика составили рапорт, а самих под караулом отправили с разъездом в Козловскую. Там должны были решить, что с ними дальше делать.
Когда с этим разобрались, Овсянников посмотрел на часы.
— До проверки постов успеем к Юдинцеву зайти. Пора с Дорохиным поговорить.
Я захватил писчие принадлежности и бумагу. К дому Юдинцева мы подошли уже после полудня. Роман Васильевич встретил нас в сенях и сразу приложил палец к губам.
— Тише. Только задремал.
— Разговаривать сможет? — спросил Овсянников.
— Сможет. Сил немного прибавилось, жар спал. Только недолго, Глеб Маркелович. Десять минут, не больше.
— А Нюрка с Серафимой где?
— Домой их отправил. Полночи проревели, от койки не отходили. Серафима Нюрку умыться да поесть увела. Думаю, скоро обе опять здесь будут.
Роман Васильевич приоткрыл дверь в дальнюю комнату.
Петр лежал на узкой койке под двумя одеялами. Обе руки были перебинтованы, укутанные ноги покоились на сложенной полости. Бороду Юдинцев местами выстриг, но из-за обморожений лицо все равно было трудно узнать.
Услышав шаги, Петр открыл глаза. Посмотрел на Овсянникова и попытался приподняться.
— Лежи, — остановил его Глеб Маркелович.
— Здорово… дневал, Глеб. Атаманом, говорят, ты нынче…
Голос оставался хриплым, каждое слово давалось с трудом.
— Слава Богу, Петр. Узнал меня?
— Узнал, хоть и давно не видал. Возмужал ты шибко.
— Не молодеем, Петр, это верно. Что уж теперь…
Юдинцев придвинул к изголовью кружку с водой. Петр сделал несколько глотков и прикрыл глаза. Я устроился возле маленького столика и приготовился записывать.
— Это Андрей Громов, — представил меня Овсянников. — Крестник Кравцова, бывает иногда у нас за писаря. Рассказывай, Петр, пока коротко.
Петр помолчал, собираясь с силами.
— На весеннем разливе это было. У старой протоки заплот водой подмыло. Мы бревна отводили, чтобы проход не забило окончательно. Одно развернуло течением, меня с ног сшибло. Я за ветку-то ухватился, а она возьми и оторвись. Дальше вода, бревна… Видать, приложило по башке хорошенько, а может, еще чего. Не помню.
Я записывал почти дословно.
— Это мы знаем. Говорили, что река тебя под воду унесла. Получается, на берег вынесло?
— Получается, так…
— И что дальше? — спросил Овсянников.
— На той стороне очнулся в зимовье каком-то. Голова разбита, бок весь черный, дышать почти не мог. Меня, как оказалося, двое хунхузов на берегу нашли. Сперва думали, все одно помру, но я потом оклемался.
Петр перевел дыхание. Юдинцев хотел вмешаться, но тот едва заметно качнул головой.
— Продолжай, — сказал Овсянников.
— Держали при себе работником, не отпускали. Коней кормил, сбрую чинил, лес валил, дрова таскал. Что прикажут, то и делал, за миску риса. Да и как уйдешь, когда то ноги переломают, то на цепь, как пса, посадят. Все надеялся, что случай выдастся.
— В одном месте?
— Нет, какое там. Они стоянки часто меняли. То зимовье, то прямо в лесу, то деревня в сопках. Когда переезжали, мне мешок на голову натягивали, чтобы дорогу не запомнил. К Уссури близко не подпускали, я толком и не понимал, как далеко от дома нахожусь. Пять полных зим у них провел, три раза сбегать пробовал… Ловили, с собаками…
Он тяжело вздохнул.
— В первый раз через день поймали. Во второй дальше ушел, да без еды в тайге долго не протянешь. А после того на цепи и держали в основном.
— А теперь как выбрался?
Петр облизнул потрескавшиеся губы.
— На их деревню кто-то напал. То ли другие хунхузы, то ли цинские солдаты, кто их, узкоглазых, там разберет. В суматохе удалось выскочить.
— Сколько дней добирался до реки?
— Не знаю. Может, семь. Может, больше. Шел вниз по распадку, потом вдоль ручья. Когда Уссури увидел, думал, уже и не дойду.
— Как понял, что ты напротив Лончаково оказался?
— Так берег-то наш я узнал. Изгиб реки, островок, тальник у старой протоки. Потом людей на льду заметил. Решил, что наши, казаки, вот и пошел.
Овсянников вопросительно глянул на меня. Я кивнул, мол все записал.
— Место, где тебя держали, показать сможешь?
Петр нахмурился.
— На карте попробовать могу. Но лучше потом, сейчас все плывет перед глазами.
— Имена помнишь? Дороги, речки, приметы, может, какие?
— Кое-что.
Он попытался продолжить, но закашлялся.
— Все, атаман, время! — Юдинцев немедленно отодвинул Овсянникова от койки. — Отдыхать ему надо.
Петр отдышался и тихо спросил:
— Аня с матушкой… были?
— Приходила твоя Аня, приходила, — ответил Роман Васильевич. — От тебя ее с Серафимой с ночи отогнать не мог. Всю ночь напролет проревела, дуреха.
Петр прикрыл глаза. На его лице появилось что-то похожее на улыбку.
— Живой… Значит, дошел, Аня…
Юдинцев поправил одеяло и указал нам на дверь.
