Страница 16 из 31
Погонщик ответил коротко.
Не из их народа, — перевёл дракон. —Один. Без скота и без товара. Смотрел, как рубят соль, ни о чём не спрашивал, ушёл к вечеру.
— В какую сторону ушёл?
Кеша спросил.
И перевёл ответ так, что я услышал в его голосе то, чего не слышал за полтора года ни разу.
Он был зол.
Очень зол.
На восток,— отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, на восток отсюда — это к перевалу. А за перевалом — твой камень.
* * *
Я не спал в ту ночь и вышел из шатра часа в три.
Илария сидела снаружи, у притухшего очага, завернувшись во всё, что у неё было.
— Вам тоже не спится.
— Мне не спится с тех пор, как вы принесли лист, — отозвалась она, подвинувшись. — Тобиас, я всё считаю дни и у меня не сходится.
— Что не сходится?
— Он был на дальних разливах в начале декабря, — заговорила Илария. — Ушёл на восток. До перевала оттуда сколько?
— Дня четыре, если по зиме.
— Значит, у перевала он был числа десятого, — продолжила она. — А в ночь на двадцать шестое к вам в окно постучал Тегиш.
Я сел рядом.
— Илария, вы хотите сказать, что он мог пройти раньше Тегиша.
— Я хочу сказать, что он мог пройти вообще, — уточнила она. — Тобиас, у вас реестр. Кто прошёл через ваш камень в декабре?
— Никто, — отозвался я. — Ни одной записи. Первая запись — Тегиш, двадцать шестого, и я её сделал сам, потому что он пришёл без пошлины и без сопровождения.
— Вот именно, — договорила Илария тен Овеск. — Он пришёл без пошлины. И вы записали это как исключение.
Я сидел у чужого очага, в четырёх днях пути от собственной земли, и очень отчётливо понимал, что за девять месяцев держания ни разу не проверил простейшую вещь.
Я вёл реестр тех, кто платит.
И ни разу не подумал, как узнать про тех, кто не платит.
Глава 6
Обратно шли шестеро: я, Илария, Гуш, Кеша в мешке, Илмет и Тегиш.
Тегиш пошёл провожать до камня и остался на нашей стороне ещё на месяц — доучивать нас языку, потому что сын его к тому времени знал по-нашему сорок слов, а мы по-ихнему полторы сотни, и было ясно, что через месяц мальчишка обгонит нас всех и переводить будет он.
Шли восемь дней вместо четырёх.
Сильно мело.
* * *
На четвёртые сутки Илмет впервые за всю дорогу заговорил сам.
До этого он молчал — не от страха, как я решил вначале, а от того, что у них младший не заговаривает первым, и это правило он соблюдал так же строго, как Гуш соблюдал своё немногословие.
Он подошёл ко мне на привале и произнёс фразу, которую явно готовил.
Слов пять, по-нашему, с чудовищным выговором.
— Ксаверий, что он сказал?
Он сказал: «Господин, я буду смотреть зверей», — перевёл Кеша. — Реннел, он готовил эту фразу четыре дня. Ответь как следует.
Я подумал.
— Скажи ему: не «буду смотреть», а «буду наблюдать», — распорядился я. — И объясни разницу.
Реннел, у них нет этого различия.
— Тогда пусть это будет первое, что он у нас выучит, — не согласился я. — Ксаверий, объясни: смотреть — это когда глядишь. Наблюдать — это когда глядишь и записываешь.
Дракон перевёл длинно.
Илмет выслушал, кивнул и повторил новое слово четыре раза, шевеля губами, пока не запомнил.
К вечеру он спросил, чем записывают.
* * *
Кеша всю дорогу молчал.
Он вообще с той ночи, когда погонщик рассказал про человека на дальних разливах, стал молчалив по-новому: не обиженно и не устало, а сосредоточенно, как молчит счетовод над сходящейся не туда колонкой.
На седьмой день я не выдержал и спросил.
— Ксаверий, ты считаешь что-то, чего не говоришь.
Считаю.
— И скажешь мне что-нибудь?
Скажу, когда сойдётся. Реннел, я не люблю произносить половину.
— Ксаверий, у нас впереди два дня пути и мешок на плече. Произнеси половину, я никому не передам.
Дракон помолчал.
Хорошо, — уступил он в этот раз. — Меня беспокоит, что всё это слишком дёшево.
— В каком смысле дёшево?
В самом прямом, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. — Посчитай сам. Восемь коров — это, по вашим ценам, золотых сорок. Дорога с ними от Вирлани через перевал — ещё двадцать, если считать людей и корм. Итого шестьдесят.
— Шестьдесят золотых, чтобы уронить мою тропу.
Шестьдесят золотых, чтобы уронить коронный переход, — уточнил дракон. — Реннел, за такие деньги в Вельне покупают трактир. Тот, кто это сделал, потратил меньше, чем ты платишь Иларии по договору за два года.
Я шёл и думал.
— И что это значит?
Одно из двух,— отозвался Кеша. — Либо у него совсем нет денег и он гениален. Либо он не считал деньги вовсе, потому что они не свои.
* * *
Восьмой камень мы прошли на девятый день, к ночи.
Я вышел первым — так решили, потому что если бы за эти сорок суток что-то случилось на нашей стороне, лучше было бы, чтобы это встретил я.
Ничего не случилось.
Прогалина. Снег. Кольцо камней, из которых горел один — второй, тот, что живой сорок лет, — а восьмой был холодный настолько, что от него уже не шло совсем ничего.
И на прогалине сидел Пим.
В тулупе, на перевёрнутом ведре, с журналом на коленях, и по слою снега на плечах было видно, что он сидит тут не десять минут.
— Пим, ты чего тут делаешь среди ночи?
— Дежурю, — доложил он, вставая. — Сорок первые сутки, господин Тобиас.
* * *
Дежурил он, как выяснилось, с тридцать восьмых.
Не потому, что я велел — я этого не делал. Он сам посчитал сроки, прибавил три дня на непогоду и с тридцать восьмых садился у камня на закате и сидел до полуночи, потому что «если бы вы вышли и никого не было, вы бы пошли к дому по темноте и через пруд».
— Пим, через пруд я бы не пошёл.
— В прошлом году пошли, — не согласился он.
Тут крыть было нечем.
* * *
Обратная дорога заняла восемь дней, и восемь дней в мороз с грузом — это не то же самое, что восемь дней налегке.
Про то, как мы шли, скажу коротко.
Мело четверо суток из восьми. На третий день Гуш шёл впереди и протаптывал, и мы трое шли за ним след в след, и он это делал двенадцать часов подряд и не сменялся, потому что менять было некем: я на его шаге не выгребал, Илария тем более.
На пятый день у нас кончилось масло для фонарей. Не по расчёту — расчёт был верный. Просто в мешке подтекло, и мы обнаружили это на привале.
Остаток вечеров шли и сидели в темноте, при одном фонаре, который зажигали на четверть часа, чтобы поесть.
На шестой Илмет заболел.
Не сильно — простыл, дал жар к вечеру. Но у нас в шести днях от жилья заболел тринадцатилетний, которого я взял под расписку у отца три недели назад.
Илария сбила ему жар за ночь.
Она сидела с ним до трёх, потом разбудила меня и легла сама, и это была единственная ночь за всю поездку, когда мы менялись у больного, как меняются в больнице.
— Илария, вы сказали, что он не тяжёлый.
— Он и правда не тяжёлый.
— Тогда зачем менялись?
— Затем, что мне так спокойнее, — не приняла она вопроса. — Тобиас, я не всё делаю по медицинской надобности. Иногда я делаю по своей.
* * *
Дома нас ждали три новости, и первая была хорошая.
Кисейницы дали вторую кладку.
Это была новость, которую Пим держал сорок один день и о которой не написал мне ни строчки, потому что писать было некуда.
Четыре яйца, отложены в конце января, что на два месяца раньше прошлогоднего срока и, по всей вероятности, означало, что птице наконец хватает корма.
Пим показывал журнал, дрожа от гордости и от холода одновременно.
— Я в гнездо не лез. Ни разу. Даже когда она слетала.
— Я знаю, что не лез.
— Откуда вы знаете?
