Страница 15 из 31
Реннел, они и предлагают возить сообща, — уточнил дракон. —Спорят они не про это. Спорят про то, что у Кайрака пало двадцать семь голов и он не может выставить телеги в свою очередь. А если очередь пропускают, то её надо кому-то закрыть.
Я сидел и слушал спор шести человек о том, кто будет возить соль за разорившегося соседа.
Мне это было до отвращения знакомо.
* * *
— Ксаверий. Переведи им, что за очередь Кайрака заплачу я.
Дракон повернул башку.
Чем?
— Пошлиной, — отозвался я. — Скажи: три ходки через мой камень без пошлины и без доли. Любому кочевью, которое возьмёт на себя очередь Кайрака. Каждому по одной.
Реннел, три ходки — это шестьдесят с лишним золотых.
— Я прекрасно это знаю.
Дракон тяжело вздохнул у меня в голове.
— Ксаверий, переведи, — потребовал я.
Он перевёл.
В шатре стало тихо во второй раз за вечер.
* * *
Потом старик с перебитым носом заговорил, и говорил он долго, и Кеша слушал, не переводя, до самого конца.
Он говорит следующее, — доложил дракон наконец. — Он говорит, что через камень его кочевье не ходило сорок лет и что он думал, что не пойдёт уже никогда. Он говорит, что помнит камень мальчиком.
— И что он на это спрашивает?
И он спрашивает, правда ли, что за проход берут одну монету.
— Правда, одну с человека.
Он спрашивает, любую ли монету.
Я не сразу понял вопрос.
— Ксаверий, что он имеет в виду?
Он имеет в виду, что у него нет ваших денег, — пояснил Ксаверий Аргентум Третий. — И что у них монеты чеканили в позапрошлом веке и с тех пор не чеканят, а те, что есть, разошлись по семьям и лежат в приданом.
Я подумал.
— Скажи: любую, — распорядился я. — Хоть камешек. Важно не что кладут, а что кладут по своей воле.
Кеша перевёл.
И вот тут старик посмотрел на меня совершенно иначе, и я понял, что сказал что-то важное, но не понял что.
* * *
Решение приняли к полуночи.
Оно было записано — точнее, не записано, а проговорено вслух каждым из пятерых, по очереди, и это у них имеет силу большую, чем бумага.
Соль — только с дальнего. Все семь кочевий.
Павших — на западные гряды. Все семь.
Очередь Кайрака делят между собой третье и пятое кочевья, за три бесплатные ходки, по полторы каждому. Я поморщился на «полторы» и вслух согласился, потому что спорить было бы неприлично.
Шестому кочевью отправляют гонца с решением, и если их старший не согласится, дело переносят на весенний сход.
Уходя, старик с перебитым носом задержался у выхода и сказал мне через Кешу одну вещь, которую я потом полгода обдумывал.
Он говорит: ты не торговался, — перевёл дракон.
— Скажи, что мне было нечем.
Не говори этого.
— Ксаверий, это правда.
Это правда, и она тут неуместна, — не согласился Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, он сделал тебе замечание, а не комплимент. Он говорит, что ты не торговался, и это у них означает, что ты либо очень богат, либо не уважаешь тех, с кем имеешь дело.
Я подумал.
— Ксаверий, скажи ему так. Скажи, что я торговался бы, если бы речь шла о моей выгоде. А тут речь шла о его беде, и торговаться о чужой беде я не умею.
Дракон перевёл.
Старик выслушал и ответил двумя словами.
Он говорит: научишься, — доложил Кеша.
* * *
Разошлись под утро.
Кайрак проводил меня до шатра и по дороге сказал одну фразу.
Он говорит: теперь ты у нас в долгу, — перевёл Кеша.
— В каком это долгу?
В том, что ты за них заплатил,— уточнил дракон. — Реннел, у них так: тот, кто заплатил за тебя, становится тебе должен, потому что теперь ты не можешь ему отказать. Он предупреждает по-хорошему.
* * *
Между сходом и возвращением погонщиков было три дня, и в эти три дня я делал то, ради чего, если разобраться, и шёл.
Я лечил.
Не мор — с ним я ничего сделать не мог. Всё остальное.
Троим верблюдам из четвёртого загона поставил кормушки на высоту груди вместо земляных, потому что зверь, который переступает от боли в суставах, не должен ещё и наклоняться.
Двоим обработал подошвы. Илария показала мне местный способ — соляной раствор с жиром, — и я к третьему дню делал это быстрее неё.
Шестой, стельной, сменил рацион: убрал соль вовсе. Не потому, что знал, поможет ли, а потому, что рассудил: если паразит приходит с солью, то стельной он не нужен вдвойне.
Она отелилась в мае, и телёнок был чистый, и мне об этом написали через год.
Коровам велел сточить копыта, и это оказалось целым делом, потому что у них не было инструмента и никто не умел.
Учил я двоих мужиков полдня, испортил одно копыто, и потом Илария полчаса объясняла мне через Кешу, что я испортил и как этого не делать.
— Тобиас, вы срезали до мяса.
— Я не рассчитал.
— Вы не рассчитали, потому что торопились, — не согласилась она. — Тобиас, я вам это скажу один раз и больше не буду: вы прекрасно считаете и отвратительно работаете руками.
— Я восемь лет работал руками.
— Вы восемь лет работали руками, глядя в записи, — уточнила Илария. — Это другое.
Она была права.
Я после этого месяц упражнялся на своих копунах и через год резал копыта не хуже неё, и это, пожалуй, единственное ремесло, которому я выучился в этом мире с нуля.
* * *
Пятеро погонщиков вернулись с дальних разливов на четвёртый день после схода.
Их ждали как единственную надежду, потому что они ушли в ноябре и, по моим расчётам, должны были уйти до того, как соль с ближнего пошла в лизунец повсеместно.
Я вышел встречать вместе со всеми.
Пять верблюдов шли по склону в котловину, и я считал шаги — привычка, от которой не избавился с осени, — и на двадцатом шаге у меня опустились руки.
Двое переступали.
Мелко, тем самым переступанием, которое я записал у третьего в первый же день.
* * *
Осматривал я их при свете, при всех, и мне было всё равно.
Двое из пяти.
Жар. Суставы. И то самое «Двойное».
— Ксаверий, спроси у них: соль они брали с собой из кочевья или рубили на месте?
Дракон спросил.
Погонщик ответил, и Кеша переводил его медленно.
Он говорит, что соль им довезли,— отозвался он. — В начале декабря. Из кочевья прислали телегу с провизией и с солью, потому что своей у них к тому времени не осталось.
Я закрыл глаза.
— С ближнего разлива.
С ближнего.
— Ксаверий, спроси, кто отправлял телегу.
Отправляли по общему решению. Никто отдельно.
Я записал в лист: «Пятеро с дальних разливов. Двое больны. Заражение через довезённую соль, начало декабря. Ушли чистыми».
И приписал ниже, потому что рука сама:
«Их спасение было в том, что они ушли. Их погубило то, что о них позаботились».
* * *
А вечером тот из погонщиков, что был постарше, подошёл ко мне сам.
Он ждал, пока я закончу с записями, и подошёл, когда я убирал лист, и что-то произнёс, глядя в сторону.
Он говорит, что видел человека, — перевёл Кеша.
— Какого человека?
На дальних разливах. В начале декабря, через день или два после того, как пришла телега с солью.
Я очень медленно положил лист обратно.
— Ксаверий, спроси, как он выглядел.
