Тайниковский "Стеклянная степь"

Я взял тулуп и пошёл.

Круг был полтора шага.

К вечеру — шаг с четвертью.

* * *

Вечером я сел за приходную книгу и посчитал, во что нам обходится каждая непройденная ходка.

Считалось скверно, потому что считать надо было не убыток, а несостоявшийся доход, а несостоявшийся доход — вещь, которой в книгах нет.

Пришлось выводить самому.

За девять ходок с апреля по октябрь мы получили сто девяносто восемь золотых пошлины и доли. Делим на девять — двадцать два золотых с ходки. Ходки шли раз в три недели, значит, в квартале их четыре, значит, квартал тропы стоит восемьдесят восемь.

Я подчеркнул восемьдесят восемь и посидел над ними.

Годовой бюджет Урочища к декабрю выглядел так: сто двадцать от консорциума за право работать при переходе, сорок жалованья держателя, около ста двадцати с алхимической поставки, шестьдесят с посетителей и триста пятьдесят с тропы.

Триста пятьдесят из шестисот девяноста.

Больше половины.

— Мавра, — окликнул я через дверь. — Сколько мы платим жалованья в год?

— Считая Берната с осени и двоих подённых — семьдесят четыре, — отозвалась она, не переспрашивая.

Я записал семьдесят четыре и подчеркнул тоже.

Потом взял чистый лист и написал сверху: «Если тропа не пойдёт».

Получилось коротко. Корма и лекарства мы вытянем. Жалованье вытянем, хоть и в обрез. Долг перестанем гасить — и он снова начнёт расти на пеню. Ограду не достроим. Четвёртый двор не поставим, и мунлики будут грызться дальше.

А через год консорциум перестанет платить сто двадцать, потому что платит он за право работать при переходе, а при холодном камне работать негде.

И тогда мы вернёмся ровно туда, откуда вышли, только с журналами и с опытом.

Я убрал лист в ящик и запер. Осталось понять, что делать дальше.

* * *

Совет собрался сам, как всегда.

Мавра поставила самовар и села, не спрашивая. Гуш пришёл с фонарём. Бернат явился прямо с работы, в опилках. Илария приехала на второй день, узнав от возчика, и с порога, не снимая плаща, заявила:

— Тобиас, если вы скажете «ничего страшного», я разверну лошадь.

— Ничего такого не скажу.

— Тогда объясняйте по порядку.

— Кисейницы живы, все четверо, — начал я, разворачивая перед ней журнал. — Пара и два подростка. Едят, летают, здоровы. Якорь на месте.

— Тогда почему остывает?

— Не знаю, — признал я честно. — И это первое, что мне не нравится.

Кеша лежал на печи и молчал третий день. Это было второе.

* * *

На пятый день его молчания я не выдержал и полез к нему сам.

— Ксаверий, ты болен?

Драконы не болеют.

— Ксаверий, я задал вопрос.

Я не болен, я думаю,— отозвался он. — И, Реннел, я думаю не о твоём камне.

— А о чём тогда думаешь?

Он долго молчал.

О том, что я за год вырос на две ладони, — выговорил он наконец.

Я сел на лавку.

Он был прав, и я это видел ежедневно и ни разу не сказал вслух. С прошлого октября, с Пимова медяка, к нему набралось: медяк Пима, потом ещё три от него же, потом по медяку от Гуша и Берната на Рождество, потом горсть от деревенских, которые прознали и стали класть на подоконник, и Мавра эти медяки убирала в тряпицу и клала обратно, ворча.

С кошки он вырос до крупного кота.

Реннел, я сто лет усыхал по ладони в год,— заговорил Ксаверий Аргентум Третий. — А теперь расту по две. И знаешь, что меня в этом тревожит?

— Что?

Что мне это нравится, — отозвался он. — И что я поймал себя на том, что каждое утро проверяю подоконник.

Он помолчал.

Реннел, я сорок лет объяснял себе, что раздавать — правильно и что размер не важен. А теперь я по утрам хожу смотреть, не положил ли мне кто медяк. Вот об этом я думаю пятый день.

— И что ты за пять дней надумал?

Пока ничего, — признал дракон. — Но я подозреваю, что за сто десять лет ни один Реннел не задумывался, каково это — быть тем, кому подают.

Я решил сменить тему, которая Кеше была явно неприятна.

- А что насчет камня? Ты знаешь почему он может остывать? - задал я вопрос дракону, который давно крутился у меня на языке.

Нет, — ответил Ксаверий. — Реннел, я сто десять лет прожил у перекрёстка и видел, как гаснут девять камней. Все девять гасли одинаково: якорь умирал, камень стоял ещё месяц-полтора, потом остывал за сутки. Одиннадцать раз я видел этот порядок. В этот раз, все происходит по-другому.

— И что из этого следует?

И ни разу не видел, чтобы камень остывал при живом якоре.

Он поднял голову.

А теперь скажи мне, что тебя беспокоит на самом деле.

Я подумал.

— Меня беспокоит, что у Кайрака мор, — выговорил я. — И что камень остывает. И что и то и другое началось в ноябре.

Вот именно, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий и я тяжело вздохнул.

Вот чего у дракона было не отнять, это умение говорить загадками...

* * *

Илмет — про него отдельно нужно будет сказать, чтобы его появление не выглядело случайным появился в моих расчётах не случайно.

Точнее будет сказать, что я подумал о нём, ибо появился он как раз в те дни, когда началась суматоха с камнем.

Я сидел над списком работников и считал, кто что умеет, и вышло, что умеют все примерно одно: делать своё.

Гуш — зверь и всё, что руками.

Пим — журналы и посетители.

Бернат — плотницкое и печное.

Мавра — дом.

Я — считать и "открываться".

И ни один из нас не умел того, без чего мы к декабрю оказались глухими: говорить с той стороны.

— Ксаверий, а сколько ты будешь переводить? - задал я логичный вопрос дракону, который давно уже крутился у меня в голове.

Пока не надоест.

— Ксаверий, я серьёзно. Если тропа заработает как надо, у меня будет по три ходки в месяц. Это тридцать шесть переговоров в год, и все через тебя.

И что?

— И то, что ты у меня один, — уточнил я. — А если ты уснёшь? А если ты в отъезде?

Реннел, я сто десять лет никуда не отъезжал.

— А если отъедешь?

Дракон помолчал.

Тогда ты будешь глухой, — согласился он. —И я, признаться, об этом не думал, потому что мне льстило быть незаменимым. Реннел, это, кажется, вторая вещь за неделю, которую я про себя узнал и которая мне не понравилась, - добавил дракон и я покачал головой.

Льстит ему...

* * *

Письмо Мареку Хольту я отправил пятого декабря.

Ответ пришёл на девятый день и был короче, чем я надеялся.

Первое. Сведения о частичном остывании коронного перехода номер двенадцать дробь восемь приняты и внесены.

Второе. Обследование в зимний период не назначается по причинам, изложенным в уставе, разделе о зимних выездах.

Третье. Держателю надлежит вести суточные записи о состоянии перехода и представить их к весеннему обследованию.

И ниже, без нумерации, другим нажимом:

«Барон, я подал рапорт о внеочередном выезде. Мне отказано. Отказ подписан Э. Веккелем».

Мавра прочла письмо через моё плечо — она это делала не таясь с сентября, и я перестал возражать.

— Ставь лампу, — распорядилась она.

— Мавра, он всё равно не придёт.

— Ставь, я сказала.

Я поставил.

Йорген Хольт не пришёл ни в ту ночь, ни через неделю, ни через две.

Он вообще не приходил с октября, и Мавра ставила лампу каждый вечер, и мы оба про это молчали.

Но это сильно настараживало.

* * *

А пятнадцатого декабря Гортензия сползла со стены.

Пим прибежал сообщать об этом с таким лицом, что я сперва решил, что она умерла.

— Она у нас на полу лежит!