Страница 2 из 31
* * *
Совет собрался сам, как всегда.
Мавра поставила самовар и села, не спрашивая. Гуш пришёл с фонарём. Бернат явился прямо с работы, в опилках. Илария приехала на второй день, узнав от возчика, и с порога, не снимая плаща, заявила:
— Тобиас, если вы скажете «ничего страшного», я разверну лошадь.
— Ничего такого не скажу.
— Тогда объясняйте по порядку.
— Кисейницы живы, все четверо, — начал я, разворачивая перед ней журнал. — Пара и два подростка. Едят, летают, здоровы. Якорь на месте.
— Тогда почему остывает?
— Не знаю, — признал я честно. — И это первое, что мне не нравится.
Кеша лежал на печи и молчал третий день. Это было второе.
* * *
На пятый день его молчания я не выдержал и полез к нему сам.
— Ксаверий, ты болен?
Драконы не болеют.
— Ксаверий, я задал вопрос.
Я не болен, я думаю,— отозвался он. — И, Реннел, я думаю не о твоём камне.
— А о чём тогда думаешь?
Он долго молчал.
О том, что я за год вырос на две ладони, — выговорил он наконец.
Я сел на лавку.
Он был прав, и я это видел ежедневно и ни разу не сказал вслух. С прошлого октября, с Пимова медяка, к нему набралось: медяк Пима, потом ещё три от него же, потом по медяку от Гуша и Берната на Рождество, потом горсть от деревенских, которые прознали и стали класть на подоконник, и Мавра эти медяки убирала в тряпицу и клала обратно, ворча.
С кошки он вырос до крупного кота.
Реннел, я сто лет усыхал по ладони в год,— заговорил Ксаверий Аргентум Третий. — А теперь расту по две. И знаешь, что меня в этом тревожит?
— Что?
Что мне это нравится, — отозвался он. — И что я поймал себя на том, что каждое утро проверяю подоконник.
Он помолчал.
Реннел, я сорок лет объяснял себе, что раздавать — правильно и что размер не важен. А теперь я по утрам хожу смотреть, не положил ли мне кто медяк. Вот об этом я думаю пятый день.
— И что ты за пять дней надумал?
Пока ничего, — признал дракон. — Но я подозреваю, что за сто десять лет ни один Реннел не задумывался, каково это — быть тем, кому подают.
Я решил сменить тему, которая Кеше была явно неприятна.
- А что насчет камня? Ты знаешь почему он может остывать? - задал я вопрос дракону, который давно крутился у меня на языке.
Нет, — ответил Ксаверий. — Реннел, я сто десять лет прожил у перекрёстка и видел, как гаснут девять камней. Все девять гасли одинаково: якорь умирал, камень стоял ещё месяц-полтора, потом остывал за сутки. Одиннадцать раз я видел этот порядок. В этот раз, все происходит по-другому.
— И что из этого следует?
И ни разу не видел, чтобы камень остывал при живом якоре.
Он поднял голову.
А теперь скажи мне, что тебя беспокоит на самом деле.
Я подумал.
— Меня беспокоит, что у Кайрака мор, — выговорил я. — И что камень остывает. И что и то и другое началось в ноябре.
Вот именно, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий и я тяжело вздохнул.
Вот чего у дракона было не отнять, это умение говорить загадками...
* * *
Илмет — про него отдельно нужно будет сказать, чтобы его появление не выглядело случайным появился в моих расчётах не случайно.
Точнее будет сказать, что я подумал о нём, ибо появился он как раз в те дни, когда началась суматоха с камнем.
Я сидел над списком работников и считал, кто что умеет, и вышло, что умеют все примерно одно: делать своё.
Гуш — зверь и всё, что руками.
Пим — журналы и посетители.
Бернат — плотницкое и печное.
Мавра — дом.
Я — считать и "открываться".
И ни один из нас не умел того, без чего мы к декабрю оказались глухими: говорить с той стороны.
— Ксаверий, а сколько ты будешь переводить? - задал я логичный вопрос дракону, который давно уже крутился у меня в голове.
Пока не надоест.
— Ксаверий, я серьёзно. Если тропа заработает как надо, у меня будет по три ходки в месяц. Это тридцать шесть переговоров в год, и все через тебя.
И что?
— И то, что ты у меня один, — уточнил я. — А если ты уснёшь? А если ты в отъезде?
Реннел, я сто десять лет никуда не отъезжал.
— А если отъедешь?
Дракон помолчал.
Тогда ты будешь глухой, — согласился он. —И я, признаться, об этом не думал, потому что мне льстило быть незаменимым. Реннел, это, кажется, вторая вещь за неделю, которую я про себя узнал и которая мне не понравилась, - добавил дракон и я покачал головой.
Льстит ему...
* * *
Письмо Мареку Хольту я отправил пятого декабря.
Ответ пришёл на девятый день и был короче, чем я надеялся.
Первое. Сведения о частичном остывании коронного перехода номер двенадцать дробь восемь приняты и внесены.
Второе. Обследование в зимний период не назначается по причинам, изложенным в уставе, разделе о зимних выездах.
Третье. Держателю надлежит вести суточные записи о состоянии перехода и представить их к весеннему обследованию.
И ниже, без нумерации, другим нажимом:
«Барон, я подал рапорт о внеочередном выезде. Мне отказано. Отказ подписан Э. Веккелем».
Мавра прочла письмо через моё плечо — она это делала не таясь с сентября, и я перестал возражать.
— Ставь лампу, — распорядилась она.
— Мавра, он всё равно не придёт.
— Ставь, я сказала.
Я поставил.
Йорген Хольт не пришёл ни в ту ночь, ни через неделю, ни через две.
Он вообще не приходил с октября, и Мавра ставила лампу каждый вечер, и мы оба про это молчали.
Но это сильно настараживало.
* * *
А пятнадцатого декабря Гортензия сползла со стены.
Пим прибежал сообщать об этом с таким лицом, что я сперва решил, что она умерла.
— Она у нас на полу лежит!
— А на полу — это плохо?
— Она никогда не была на полу! — выпалил он. — Господин Тобиас, я год пишу, где она. Она всегда на стене или на полке. Всегда.
Я пошёл смотреть.
Гортензия лежала на полу библиотеки, у нижней полки шкафа, и была вытянута — не собрана в панцирь, как спят улитки, а вытянута во всю длину, будто решила сделать растяжку.
Я присел и посветил.
А, вот в чем дело, - усмехнулся я про себя. Улитка просто пыталась дотянуться до книги, которая лежала под нижней полкой, в щели между шкафом и полом. Видимо, она сползла туда и судя по пыли на обложке, произошло это лет пять назад, когда шкаф в последний раз двигали.
Я вытащил её кочергой.
Это была не книга. Это была подшивка: десятка полтора листов, сшитых суровой ниткой, в самодельной обложке из грубого картона. Такие делают, когда переплётчику платить нечем.
На первом листе стояло: «Записи о состоянии камней. Реннел».
Почерк я узнал сразу — тот же, что в приходной книге. Кешин.
* * *
Убери, — потребовал он, когда я принёс подшивку в кухню.
— Ксаверий, это твоё.
Это моё, и я велю тебе это убрать.
— Здесь записи о камнях, — не отступил я, разворачивая подшивку на столе. — Датированные. За сорок лет.
Дракон слез с печи, чего не делал с ноября.
Реннел, ты не понимаешь, что ты держишь, — заговорил он. — Это не записи. Это перечень моих ошибок.
— В каком смысле ошибок?
В прямом, — отрезал Ксаверий Аргентум Третий. — Я сорок лет отмечал, как гаснут камни. Я записывал: якорь умер тогда-то, камень остыл тогда-то, разница столько-то суток. Одиннадцать раз я это записал и ни разу не спросил себя, почему разница каждый раз разная.
Он ткнул мордой в развороты.
