Тайниковский "Стеклянная степь"

— А на полу — это плохо?

— Она никогда не была на полу! — выпалил он. — Господин Тобиас, я год пишу, где она. Она всегда на стене или на полке. Всегда.

Я пошёл смотреть.

Гортензия лежала на полу библиотеки, у нижней полки шкафа, и была вытянута — не собрана в панцирь, как спят улитки, а вытянута во всю длину, будто решила сделать растяжку.

Я присел и посветил.

А, вот в чем дело, - усмехнулся я про себя. Улитка просто пыталась дотянуться до книги, которая лежала под нижней полкой, в щели между шкафом и полом. Видимо, она сползла туда и судя по пыли на обложке, произошло это лет пять назад, когда шкаф в последний раз двигали.

Я вытащил её кочергой.

Это была не книга. Это была подшивка: десятка полтора листов, сшитых суровой ниткой, в самодельной обложке из грубого картона. Такие делают, когда переплётчику платить нечем.

На первом листе стояло: «Записи о состоянии камней. Реннел».

Почерк я узнал сразу — тот же, что в приходной книге. Кешин.

* * *

Убери, — потребовал он, когда я принёс подшивку в кухню.

— Ксаверий, это твоё.

Это моё, и я велю тебе это убрать.

— Здесь записи о камнях, — не отступил я, разворачивая подшивку на столе. — Датированные. За сорок лет.

Дракон слез с печи, чего не делал с ноября.

Реннел, ты не понимаешь, что ты держишь, — заговорил он. — Это не записи. Это перечень моих ошибок.

— В каком смысле ошибок?

В прямом, — отрезал Ксаверий Аргентум Третий. — Я сорок лет отмечал, как гаснут камни. Я записывал: якорь умер тогда-то, камень остыл тогда-то, разница столько-то суток. Одиннадцать раз я это записал и ни разу не спросил себя, почему разница каждый раз разная.

Он ткнул мордой в развороты.

Смотри сам. Четвёртый камень: якорь пал в сорок девятом, камень остыл через сто девять суток. Седьмой: якорь пал в пятьдесят третьем, камень остыл через одиннадцать суток. Одиннадцать против ста девяти, Реннел, и я сорок лет считал это случайностью.

Я взял перо.

— А что было с седьмым в пятьдесят третьем?

Ничего.

— Ксаверий. По седьмому ходили?

Дракон замер.

Я перелистнул подшивку назад, к статьям приходной книги за те же годы, которые помнил наизусть, потому что читал их в первую неделю.

— По четвёртому в сорок девятом ходили, — доложил я. — Пошлина по нему шла ещё три года после того как якорь упал. Шла и падала, но шла. Сто девять суток — это пока ходили.

— А что было по седьмому?

По седьмому не ходили с сорок первого,— выговорил Кеша очень тихо. — Там мир, из которого некому было приходить.

— Одиннадцать суток, — договорил я.

В кухне было слышно, как гудит печь.

Сто десять лет, — произнёс Ксаверий Аргентум Третий. —Реннел, я сто десять лет держал ответ на твой вопрос у себя в подшивке и не прочёл его, потому что записывал по одной строке в год и ни разу не свёл в столбец.

— Ксаверий, ты был один.

Я был занят, — не согласился он. — Это разное, и второе постыднее.

* * *

Гортензию я в тот вечер накормил лично.

Она к тому времени уже уползла обратно на стену и висела на своём обычном месте между шкафом и окном, и по ней невозможно было понять ровным счётом ничего.

Я записал в племенную книгу дату, время, положение, и внизу приписал:

«Сползла на пол впервые за год наблюдений. Под шкафом обнаружена подшивка. Совпадение? Проверить: класть под шкаф предметы и фиксировать реакцию».

И приписал ещё ниже, честно:

«Проверял четыре раза. Не реагирует».

* * *

Двадцатого декабря круг у камня был в ладонь.

Двадцать второго снег у восьмого камня не растаял вовсе.

Он не погас — от него всё ещё шло тепло, если приложить руку. Но снег больше не таял, и это означало, что тепла осталось столько же, сколько в лежалом навозе.

Я сел на прогалине прямо в снег и просидел там до темноты.

Потом пошёл в дом и задал вопрос, который держал в голове три недели.

* * *

— Ксаверий. Тропа берёт отданное.

Берёт.

— И держится на якоре.

Все так.

— Тогда объясни мне одну вещь, — продолжил я. — Если тропа кормится отданным, а якорь только удерживает её на месте — что будет, если отдавать перестанут?

Дракон очень долго молчал.

Потом слез с печи.

Он делал это редко и всегда по делу, и Мавра, увидев, отставила чугунок.

Реннел, — заговорил Ксаверий Аргентум Третий. — Ты сейчас задал вопрос, который за сто десять лет не задал ни один Реннел. И я тебе на него отвечу, но ответ сделает нас обоих несчастными. Ты уверен, что хочешь услышать ответ?

— Отвечай, я выдержу.

Она остынет, — произнес он. — Не погаснет — погасают только те, у кого умер якорь. Она остынет и будет стоять холодной, пока по ней снова не пойдут и не станут платить.

— То есть тропа — это не дорога.

Тропа — это торг,— уточнил дракон. — Дорога есть, пока по ней ходят. Перестали ходить — она зарастает.

* * *

Я взял приходную книгу и открыл на статье «тропная пошлина».

Апрель — четыре прохода. Май — шесть. Июнь — шесть. Июль — восемь. Август — восемь. Сентябрь — семь. Октябрь — пять.

Ноябрь — три.

Декабрь — ни одного.

— Ксаверий, у них мор, — выговорил я.

Верно, - спокойно кивнул дракон

— И они перестали ходить.

И это тоже верно.

— И если они не пойдут до весны, — договорил я. — Камень остынет насовсем, и якорь его не удержит, потому что якорь держит место, а не тепло.

Он не остынет насовсем за зиму, — не согласился Кеша. — У него запас. Полгода, может, восемь месяцев.

— А что будет потом?

А потом,— отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Ты будешь стоять на прогалине и смотреть на десятый мёртвый камень. И на этот раз тебе некому будет отдать триста тридцать золотых, потому что у меня их больше нет.

* * *

Я поднялся из-за стола.

— Мавра, — окликнул я. — Сколько у нас муки?

— Мешков одиннадцать, — доложила она, не оборачиваясь. — И правда одиннадцать, я больше не округляю.

— А крупы сколько?

— Крупы восемь мешков.

— Солонины на сколько хватит?

Мавра повернулась.

— Мальчик мой, ты чего задумал?

— Считаю, — отозвался я.

— Ты не считаешь. Ты уже решил.

Мавра вытерла руки о передник.

— Говори, чего надумал.

Я обвёл кухню глазами.

Гуш у двери. Бернат на лавке. Пим с журналом. Илария, оставшаяся ночевать, потому что метель.

— Через тропу мор не ходит, — заговорил я. — Это я знаю точно: за девять ходок к нам оттуда не пришло ни одной болезни, а карантин у меня по уставу, и я его вёл. Мор у них — их собственный. Значит, он лечится там.

— Тобиас, — очень медленно выговорила Илария. — Вы собираетесь пойти на ту сторону.

— Именно это и собираюсь.

— Зимой собираетесь идти?

— Зимой, другого времени нет, — подтвердил я.

— К людям, которых вы не понимаете без дракона.

— К людям, которые девять раз честно платили пошлину и в десятый не пришли, — уточнил я. — Илария, у меня там мрут не звери. Там мрут люди и скот, и это, между прочим, ровно та работа, которой я занимался восемь лет.

Она молчала.

— И ещё, — договорил я. — Если они не начнут ходить до августа, я потеряю тропу. И тогда всё, что мы делали год, было зря.

* * *