Страница 30 из 31
Отчётов в сундуке было семьдесят восемь.
Второе. Отчёты уходили в палату четырнадцать лет, а потом перестали приниматься.
Причина в переписке изложена буднично: учреждена Королевская портальная служба, наблюдение за переходами передано ей, надобность в отчётах владельца отпала.
Велен Реннел писал их ещё двадцать пять лет.
Никому.
Третье. Он не просто мерил. Он ставил опыты.
* * *
Опыты были описаны сухо и подробно, и от этой сухости у меня несколько раз вставали волосы.
Он нумеровал их. Всего опытов было сто девять.
Он проверял, что делает тропу живой.
Он сажал в вольеры зверей из одного мира и смотрел, зажжётся ли камень. Он выяснил про якорь на семнадцать лет раньше, чем это записали в устав службы.
Он проверял, что происходит, если якорь увезти на время. Тропа держалась одиннадцать дней и гасла на двенадцатый; когда якорь возвращали — вспыхивала за час.
Он проверял пошлину. Клал на камень монеты сам, свои, и записывал, что ничего не происходит. Потом просил класть работников — за плату. Ничего.
Потом полтора года пробовал всё подряд: серебро вместо золота, медь, свинец, битую посуду, зерно, кровь забитой овцы. Ничего.
Опыт номер восемьдесят два: «Клал горсть монет разом — нет. Клал по одной с промежутком в час — нет. Стало быть, не в счёте дело».
Опыт восемьдесят девять: «Велел работнику Клаусу положить монету и обещал за то отпустить на два дня. Положил. Нет».
И только на девяносто первом он додумался до того, до чего додумался.
Запись за пятьсот второй год:
«Клал сам — нет. Платил, чтоб клали, — нет. Ныне же просил Марту, кухарку, положить свою монету добром, без платы, и она положила, и камень взялся теплом на четверть часа.
Стало быть, не металл, а воля.
Записать сие и никому не сказывать, ибо всякий, кто узнает, станет принуждать людей класть добром, а принуждённое добро есть не добро».
* * *
Илария прочла эту запись вслух дважды.
— Тобиас, — заговорила она наконец. — Он это понял двести лет назад.
— Понял и записал.
— И не сказал никому.
— И не сказал, — подтвердил я. — И написал почему. Илария, я третий день думаю про эту строку и не могу решить, что о ней думать.
— Про какую именно строку?
— «Принуждённое добро есть не добро», — процитировал я. — Он побоялся, что знание попадёт не туда. И спрятал его в стену.
— И оно пролежало двести лет.
— Все верно, — согласился я. — За которые тропы гасли одна за другой, потому что никто не знал, чем их держать.
Илария помолчала.
— Тобиас, вы сейчас его осуждаете?
Я подумал.
— Нет, — отозвался я. — Я сейчас понимаю, что через месяц мне придётся решать то же самое.
* * *
На пятый день разбора я собрал всех и прочёл вслух то, что счёл нужным.
Про договор с короной. Про семьдесят восемь отчётов, из которых приняли четырнадцать. Про якорь, вычисленный за семнадцать лет до устава.
Про пошлину и волю читать не стал.
Кеша это заметил сразу.
Реннел, ты пропустил главное.
— Пропустил намеренно.
И собираешься пропускать дальше?
— Не знаю, — признал я. — Ксаверий, дай мне сутки.
Сутки он мне дал и через сутки спросил снова, и вот тогда мы поругались — первый раз всерьёз за два года.
* * *
Ты собираешься сделать ровно то, что сделал он, — определил дракон. — Прочесть, испугаться и заложить обратно в стену.
— Я собираюсь подумать.
Он тоже думал. Девятнадцать месяцев. Потом умер, и вместо него не подумал никто.
— Ксаверий, если это записать в устав, то через год в службе будут знать, что пошлину можно получить, если человек кладёт монету добром, — не согласился я. — И как ты думаешь, что они начнут делать?
Что?
— Убеждать, — отозвался я. — Сначала объяснять. Потом уговаривать. Потом обещать за это льготу на проход. А потом придёт человек с расчётом и сообразит, что дешевле нанять сотню бедняков и объяснить им, что класть монету добром — это их долг.
И это перестанет работать.
— И это перестанет работать, — подтвердил я. — А они не поймут почему и будут нанимать вдвое больше.
Дракон долго молчал.
Реннел, ты сейчас впервые за два года рассуждаешь как твой прапрадед,— заметил он наконец. — И я не знаю, поздравлять тебя или соболезновать.
* * *
Пиму и Илмету я дал читать отчёты.
Не спорную часть — семьдесят восемь отчётов о промерах, где не было ничего, кроме цифр и состояний.
Дал я их не из доброты, а потому, что нам надо было свести двести лет наблюдений в таблицу, а я на это в одиночку положил бы месяц.
Работали они втроём с Пимовой тетрадью: Илмет читал вслух, Пим записывал в графы, а я проверял каждую десятую строку.
За четыре дня мы свели всё.
И на четвёртый день Илмет, к тому времени говоривший по-нашему уже прилично, задал вопрос, до которого не додумались ни я, ни Илария.
— Господин, а тут пропуск.
— Где именно пропуск?
— За четыреста девяносто седьмой год нет, — доложил он, водя пальцем по своему списку. — Есть весенний, нет осеннего.
Я проверил.
Он был прав.
За тридцать девять лет наблюдений отчёты шли дважды в год без единого пропуска — кроме осени четыреста девяносто седьмого.
— Ксаверий, что было в четыреста девяносто седьмом?
Понятия не имею, меня тогда не было на свете,— отозвался дракон.— Реннел, спроси у приходных книг. Они на чердаке за двести лет.
* * *
Приходную книгу за четыреста девяносто седьмой Пим принёс через час, чихая от пыли.
Осень того года выглядела так.
Сентябрь — обычный.
Октябрь — обычный.
Ноябрь — три выплаты по смерти в одном месяце.
Работник Клаус, двадцати девяти лет. Работница Дана, тридцати одного. Работник Игге, сорока четырёх.
Три человека за ноябрь, в хозяйстве, где всего работников было девять.
И приписка рукой владельца, единственная за всю книгу: «Погребены в один день».
Я закрыл книгу.
— Ксаверий, ты это читал?
Я это тоже прочёл и молчу по той же причине, что и ты.
— Ксаверий, Клаус — это тот работник.
Тот самый, которому он обещал два дня отпуска за монету, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий. — Опыт восемьдесят девятый.
Я нашёл записи опытов.
Опыт восемьдесят девятый датирован маем четыреста девяносто седьмого.
Между опытом и тремя смертями было полгода.
* * *
Илария, узнав, отреагировала не так, как я ждал.
— Тобиас, полгода — это много.
— Илария, три человека из девяти за месяц.
— Три человека из девяти за месяц — это эпидемия, а не проклятие, — не согласилась она. — Тобиас, ноябрь. Погребены в один день. Знаете, что это чаще всего?
— И что же это чаще всего?
— Горячка, — отозвалась она. — Или грудная. В ноябре, в сыром доме, при плохом корме — это самое обычное дело. Я такое в Овеське видела трижды за двенадцать лет.
Я сидел и смотрел на приходную книгу.
— Илария, вы сейчас меня успокаиваете?
— Я вас поправляю, — уточнила она. — Тобиас, вы третий день ищете, чем кончаются опыты с камнем, и потому увидели связь там, где её, скорее всего, нет. Это называется искать под фонарём.
— А если она есть?
— А если она есть, то он бы её записал, — не согласилась Илария. — Тобиас, этот человек записывал всё. Он записал, что Марта пошла добром. Он записал, что оглох на четверть часа. Он записал даже то, что не понял промеров.
