Тайниковский "Стеклянная степь"

Он был прав, и он додумался до этого раньше меня во второй раз за неделю.

— То есть его прятали дважды, — договорил я.

— Ну да, — согласился Пим. — Первый раз положили, второй раз заложили. И вот второй-то был тридцать лет назад, а не двести.

* * *

Наверх мы поднялись под утро, вымотанные, и я сделал единственное разумное, что мог сделать в таком состоянии: запер сундук в кабинете, лёг спать и запретил себе читать до приезда Иларии.

Продержался я, честно скажу, до полудня.

К её приезду я прочёл треть.

* * *

Она приехала на третий день, как обещала, и я встретил её у ворот.

— Илария, у меня новость.

— По вашему лицу я вижу, что новость такая, из-за которой я не буду сегодня смотреть кисейницу, — определила она, слезая с телеги.

— Сегодня точно не будете.

— Тогда сперва я всё-таки её посмотрю, — распорядилась Илария. — Тобиас, я тринадцать лет работаю так: сперва зверь, потом всё остальное. Ваша новость подождёт полчаса.

Она посмотрела кисейницу.

Потом села в кабинете, взяла первый лист и не вставала одиннадцать часов.

* * *

Первую ночь после находки никто не спал.

Мы вытащили сундук в четвёртом часу, и я, как уже говорил, запретил себе читать до Иларии и продержался до полудня.

А остальные не спали по другой причине.

Мавра, узнав утром, села за стол и сидела там до вечера.

— Мавра, ты чего?

— Я сорок восемь лет мимо этой стены хожу, — отозвалась она. — В подвал за соленьями, мимо стены, по три раза в неделю. Сорок восемь лет.

— Мавра, там штукатурки не было. Стена как стена.

— Стена как стена, — согласилась она. — Мальчик мой, а сколько ещё у нас в дому таких стен?

Вопрос был хороший, и я на него ответил делом: со следующей недели Бернат с Пимом обстукали весь дом.

Девятнадцать комнат, подвал, чердак, зимовник, каретный сарай.

Нашли три пустоты.

Первая — за печью в дальнем флигеле, том самом, где жили Хольтовы. Оказалась дымоходом, заложенным при переделке печи.

Вторая — под лестницей на чердак. Оказалась гнилой доской.

Третья — в стене малой гостиной, за тем самым расшатанным столом.

Вот третью мы вскрывали с большой осторожностью.

Внутри лежала бутылка вина, заложенная, судя по сургучу, лет шестьдесят назад.

Мавра, увидев её, произнесла фразу, которую я записал дословно:

— Ну хоть кто-то в этом доме прятал нормальное.

Я не буду излагать всё — там на семь книг, и половина мне до сих пор не понятна.

Скажу главное.

Первое. Велен Реннел Третий не был энтузиастом-собирателем. Он был владельцем, который тридцать девять лет вёл наблюдения по своей земле, потому что ему за это платили.

В сундуке лежала копия договора: корона поручает владельцу Реннельского Урочища вести наблюдение за перекрёстком и представлять отчёты дважды в год, за вознаграждение в сорок золотых.

Договор был подписан в четыреста восемьдесят втором.

Отчётов в сундуке было семьдесят восемь.

Второе. Отчёты уходили в палату четырнадцать лет, а потом перестали приниматься.

Причина в переписке изложена буднично: учреждена Королевская портальная служба, наблюдение за переходами передано ей, надобность в отчётах владельца отпала.

Велен Реннел писал их ещё двадцать пять лет.

Никому.

Третье. Он не просто мерил. Он ставил опыты.

* * *

Опыты были описаны сухо и подробно, и от этой сухости у меня несколько раз вставали волосы.

Он нумеровал их. Всего опытов было сто девять.

Он проверял, что делает тропу живой.

Он сажал в вольеры зверей из одного мира и смотрел, зажжётся ли камень. Он выяснил про якорь на семнадцать лет раньше, чем это записали в устав службы.

Он проверял, что происходит, если якорь увезти на время. Тропа держалась одиннадцать дней и гасла на двенадцатый; когда якорь возвращали — вспыхивала за час.

Он проверял пошлину. Клал на камень монеты сам, свои, и записывал, что ничего не происходит. Потом просил класть работников — за плату. Ничего.

Потом полтора года пробовал всё подряд: серебро вместо золота, медь, свинец, битую посуду, зерно, кровь забитой овцы. Ничего.

Опыт номер восемьдесят два: «Клал горсть монет разом — нет. Клал по одной с промежутком в час — нет. Стало быть, не в счёте дело».

Опыт восемьдесят девять: «Велел работнику Клаусу положить монету и обещал за то отпустить на два дня. Положил. Нет».

И только на девяносто первом он додумался до того, до чего додумался.

Запись за пятьсот второй год:

«Клал сам — нет. Платил, чтоб клали, — нет. Ныне же просил Марту, кухарку, положить свою монету добром, без платы, и она положила, и камень взялся теплом на четверть часа.

Стало быть, не металл, а воля.

Записать сие и никому не сказывать, ибо всякий, кто узнает, станет принуждать людей класть добром, а принуждённое добро есть не добро».

* * *

Илария прочла эту запись вслух дважды.

— Тобиас, — заговорила она наконец. — Он это понял двести лет назад.

— Понял и записал.

— И не сказал никому.

— И не сказал, — подтвердил я. — И написал почему. Илария, я третий день думаю про эту строку и не могу решить, что о ней думать.

— Про какую именно строку?

— «Принуждённое добро есть не добро», — процитировал я. — Он побоялся, что знание попадёт не туда. И спрятал его в стену.

— И оно пролежало двести лет.

— Все верно, — согласился я. — За которые тропы гасли одна за другой, потому что никто не знал, чем их держать.

Илария помолчала.

— Тобиас, вы сейчас его осуждаете?

Я подумал.

— Нет, — отозвался я. — Я сейчас понимаю, что через месяц мне придётся решать то же самое.

* * *

На пятый день разбора я собрал всех и прочёл вслух то, что счёл нужным.

Про договор с короной. Про семьдесят восемь отчётов, из которых приняли четырнадцать. Про якорь, вычисленный за семнадцать лет до устава.

Про пошлину и волю читать не стал.

Кеша это заметил сразу.

Реннел, ты пропустил главное.

— Пропустил намеренно.

И собираешься пропускать дальше?

— Не знаю, — признал я. — Ксаверий, дай мне сутки.

Сутки он мне дал и через сутки спросил снова, и вот тогда мы поругались — первый раз всерьёз за два года.

* * *

Ты собираешься сделать ровно то, что сделал он, — определил дракон. — Прочесть, испугаться и заложить обратно в стену.

— Я собираюсь подумать.

Он тоже думал. Девятнадцать месяцев. Потом умер, и вместо него не подумал никто.

— Ксаверий, если это записать в устав, то через год в службе будут знать, что пошлину можно получить, если человек кладёт монету добром, — не согласился я. — И как ты думаешь, что они начнут делать?

Что?

— Убеждать, — отозвался я. — Сначала объяснять. Потом уговаривать. Потом обещать за это льготу на проход. А потом придёт человек с расчётом и сообразит, что дешевле нанять сотню бедняков и объяснить им, что класть монету добром — это их долг.

И это перестанет работать.

— И это перестанет работать, — подтвердил я. — А они не поймут почему и будут нанимать вдвое больше.

Дракон долго молчал.

Реннел, ты сейчас впервые за два года рассуждаешь как твой прапрадед,— заметил он наконец. — И я не знаю, поздравлять тебя или соболезновать.

* * *

Пиму и Илмету я дал читать отчёты.

Не спорную часть — семьдесят восемь отчётов о промерах, где не было ничего, кроме цифр и состояний.

Дал я их не из доброты, а потому, что нам надо было свести двести лет наблюдений в таблицу, а я на это в одиночку положил бы месяц.

Работали они втроём с Пимовой тетрадью: Илмет читал вслух, Пим записывал в графы, а я проверял каждую десятую строку.