Страница 29 из 31
— Господин, посмотрите на раствор.
Я посмотрел.
Раствор между камнями шёл ровный, а в одном месте — на высоте моего плеча — был наплыв: комок, вылезший наружу и застывший.
— И что это значит?
— Клали быстро, — определил Гуш. — Кто кладёт неспешно, тот лишнее снимает. А тут не сняли.
— Насколько быстро?
Он подумал.
— Заплата в три шага, — доложил он. — Хороший каменщик кладёт её за день, не торопясь. Этот положил за ночь.
— Он работал один?
— Один, — подтвердил Гуш. — Двое бы не оставили наплыв на одной стороне. Двое кладут навстречу, и наплывы у обоих.
Я записал в блокнот: «Заплата положена одним человеком за одну ночь, тридцать-сорок лет назад. Работал не каменщик».
И приписал: «Кто в шестьдесят девятом умел класть камень?»
Ответ я знал ещё до того, как дописал вопрос, и он мне не понравился.
В шестьдесят девятом в Урочище служил один человек, который умел всё понемногу и ничего до конца: чинил, латал, ставил, копал.
Егерь.
* * *
На семьдесят четвёртом камне открылась пустота.
За заплатой была ниша.
Не проход, не ход, не лестница — ниша шагов в полтора глубиной и в мой рост высотой, вырубленная в материке.
И в ней стоял сундук.
* * *
Мы вытащили его вчетвером, считая Кешу, который руководил.
Сундук был дубовый, окованный, с двумя замками, и весил столько, что Гуш поднимал его один, а мы с Пимом только придерживали, чтобы не задел свод.
Замки я сбил зубилом, потому что ключей не было и искать их было негде.
Внутри лежали бумаги.
Только бумаги — ни монеты, ни украшения, ни оружия. Плотно уложенные пачки, переложенные промасленной тканью, сухие, в отличном состоянии, потому что подвал был сухой, и вот тут я впервые за два года был благодарен тому, кто ставил этот дом.
Сверху лежал лист без пачки.
Я взял его первым.
* * *
Он был написан крупно, старым почерком, с датами и с буквами, которых я сперва не узнал.
«Кто сие найдёт.
Здесь положено всё, что собрано о Реннельском перекрёстке за годы с четыреста восемьдесят второго по пятьсот двадцать первый.
Собрано мною, Веленом Реннелом, третьим сего имени, владельцем.
Положено сюда затем, что в палате оного не приняли, а в службе сказали, что дела такого нет.
Кто найдёт — да прочтёт прежде, чем что-либо сделает».
И ниже, другим нажимом, приписка:
«Старший камень не разжигать. Я видел, чем это кончается».
* * *
Я сел прямо на пол подвала.
— Ксаверий, ты это видишь?
Я читаю через твоё плечо и молчу, потому что мне нечего сказать.
— Велен Реннел Третий — это кто?
Твой прапрадед, — отозвался дракон.— Тот самый, что получил грамоту. Реннел, он умер за девять лет до моего прихода. Я его не застал.
— А пятьсот двадцать первый — это когда?
Сто девяносто четыре года назад.
Я держал этот лист, сидя на каменном полу, и очень медленно понимал, что вся история, которую мы полтора года собирали по кускам, была написана и сложена в ящик за сто девяносто четыре года до того, как я в неё влез.
И что никто её не прочёл.
* * *
Сундук мы вытащили не сразу.
Сначала я сделал то, чему научился за два года и чего не сделал бы в первый месяц: описал нишу, прежде чем в неё лезть.
Глубина полтора шага, высота в мой рост, ширина три с четвертью. Стены рублены в материке, следы инструмента идут наискось — работал не каменотёс, а землекоп, и работал в тесноте.
Пол ниши на четыре пальца ниже пола подвала.
Пыли на сундуке было столько, что Гуш снял её ладонью в один слой, и под ней крышка оказалась чистой.
— Пим, запиши: пыль однородная, слоёв не различить.
— А это что значит?
— Это значит, что после того, как заложили заплату, сюда никто не лазил, — пояснил я. — Слоистая пыль бывает там, где её тревожат. Тут её тридцать лет никто не трогал.
Он записал.
— Господин Тобиас, а можно вопрос не по делу?
— Задавай, чего уж там.
— А кто заложил-то? — уточнил Пим. — Ниша старая, а заплата тридцатилетняя. Значит, сундук тут стоял, а стенку заложили потом.
Я остановился.
Он был прав, и он додумался до этого раньше меня во второй раз за неделю.
— То есть его прятали дважды, — договорил я.
— Ну да, — согласился Пим. — Первый раз положили, второй раз заложили. И вот второй-то был тридцать лет назад, а не двести.
* * *
Наверх мы поднялись под утро, вымотанные, и я сделал единственное разумное, что мог сделать в таком состоянии: запер сундук в кабинете, лёг спать и запретил себе читать до приезда Иларии.
Продержался я, честно скажу, до полудня.
К её приезду я прочёл треть.
* * *
Она приехала на третий день, как обещала, и я встретил её у ворот.
— Илария, у меня новость.
— По вашему лицу я вижу, что новость такая, из-за которой я не буду сегодня смотреть кисейницу, — определила она, слезая с телеги.
— Сегодня точно не будете.
— Тогда сперва я всё-таки её посмотрю, — распорядилась Илария. — Тобиас, я тринадцать лет работаю так: сперва зверь, потом всё остальное. Ваша новость подождёт полчаса.
Она посмотрела кисейницу.
Потом села в кабинете, взяла первый лист и не вставала одиннадцать часов.
* * *
Первую ночь после находки никто не спал.
Мы вытащили сундук в четвёртом часу, и я, как уже говорил, запретил себе читать до Иларии и продержался до полудня.
А остальные не спали по другой причине.
Мавра, узнав утром, села за стол и сидела там до вечера.
— Мавра, ты чего?
— Я сорок восемь лет мимо этой стены хожу, — отозвалась она. — В подвал за соленьями, мимо стены, по три раза в неделю. Сорок восемь лет.
— Мавра, там штукатурки не было. Стена как стена.
— Стена как стена, — согласилась она. — Мальчик мой, а сколько ещё у нас в дому таких стен?
Вопрос был хороший, и я на него ответил делом: со следующей недели Бернат с Пимом обстукали весь дом.
Девятнадцать комнат, подвал, чердак, зимовник, каретный сарай.
Нашли три пустоты.
Первая — за печью в дальнем флигеле, том самом, где жили Хольтовы. Оказалась дымоходом, заложенным при переделке печи.
Вторая — под лестницей на чердак. Оказалась гнилой доской.
Третья — в стене малой гостиной, за тем самым расшатанным столом.
Вот третью мы вскрывали с большой осторожностью.
Внутри лежала бутылка вина, заложенная, судя по сургучу, лет шестьдесят назад.
Мавра, увидев её, произнесла фразу, которую я записал дословно:
— Ну хоть кто-то в этом доме прятал нормальное.
Я не буду излагать всё — там на семь книг, и половина мне до сих пор не понятна.
Скажу главное.
Первое. Велен Реннел Третий не был энтузиастом-собирателем. Он был владельцем, который тридцать девять лет вёл наблюдения по своей земле, потому что ему за это платили.
В сундуке лежала копия договора: корона поручает владельцу Реннельского Урочища вести наблюдение за перекрёстком и представлять отчёты дважды в год, за вознаграждение в сорок золотых.
Договор был подписан в четыреста восемьдесят втором.
