Страница 8 из 9
Когда мы вышли из парилки, Прося снова окатила меня из ведра ледяной водой. Я уже была к этому готова, потому только зажмурилась, сдержав рвущийся наружу крик.
Прося же быстро пару раз окунула тряпицу в прозрачную смесь с травами в деревянной миске, а затем начала намыливать меня этой самой тряпкой. Пахла эта смесь очень странно, но зато вроде мылилась. Походила на жидкий прозрачный шампунь.
— Это что такое, зелёное, Прося?
— Да щёлок, Марфа Даниловна, я туда ещё чабреца да полыни добавила, чтобы уж точно всю заразу смыть.
Я стояла в большой деревянной лохани, а Прося помогала мне намыливать голову и тело этим самым раствором щёлока, а потом обливала меня тёплой водой с ромашкой. Насколько мне подсказывала память, щёлок делался из золы, которую заливали водой. Это было основным моющим средством. Мыли так всё что угодно: от полов и посуды до волос и рук.
— Марфа Даниловна, а если Фимка не вернётся, могу я твоей главной служанкой стать?
— Кем?
— Ну, как Фимка была. Горничной. Вроде так ты звала её, хозяйка. Может, Фимка и не вернётся вовсе. А я бы тебе хорошей служанкой стала. Не хочу я больше на дворе за свиньями убирать.
Я поняла, что Фима была личной служанкой Марфы, а Прося, похоже, работала просто в усадьбе. Я же вспомнила о наказе Кирилла и кивнула:
— Хорошо. Будешь моей личной горничной, Прося. Но ты должна мне рассказать обо всех слугах, что в усадьбе жили и сбежали. Всех по именам. Сможешь? А то Кирилл Юрьевич велел мне список холопов составить, я всех и не припомню.
— Дак скажу про всех, Марфа Даниловна, — с готовностью закивала Прося, уже накидывая на меня чистую и пахнущую травами бархатную накидку типа длинного халата. — Всех тебе назову, хоть сейчас.
— Сейчас не надо, чуть попозже скажешь. Я просто не хочу кухарку об этом спрашивать, странная она какая-то в последнее время.
— Злая Василиса да завистливая, Марфа Даниловна. И всегда такой была. Не зря ты, хозяйка, постоянно бранила её. Она то похлёбку холодную к обеду подаст, то хлеб не пропечёт как следует. Я думаю, она тебе назло всё это делает.
— Мне назло? И зачем ей это? — спросила я.
Прося помогла мне надеть на халат шубу и подала короткие валенки, чтобы дойти до хором. Банька находилась в соседнем невысоком домике через длинные открытые сени, имеющие только крышу и деревянный настил на полу. Мокрую голову я обернула платком.
— А кто ж знает, — пожала плечами Прося. — Но она про тебя всегда больно злобно говорит.
Я задумалась. И чем это Марфа так насолила кухарке? Ведь чуть раньше, когда Василиса пришла в мою спальню, я отметила, что говорит она со мной больно дерзко. Всё же челядь того времени вела себя более услужливо и боязливо.
— Ну ладно. Бог ей судья, — вздохнула я. — А ты, Прося, обещай мне, что никому не скажешь о том, что видела Фёдора Григорьевича, ну, что он убежал. Говори всем, что ничего не знаешь. Обещаешь?
— Клянусь, ничего никому не скажу.
После бани меня совсем разморило, и я, едва вернувшись в горницу и переодевшись в чистую рубашку, упала на кровать и мгновенно уснула.
Спустя некоторое время Прося принесла мне в комнату кашу с грибами и калачи с брусникой, попыталась разбудить, но я даже не могла разлепить веки и пошевелить рукой. Тело было неимоверно тяжёлым, неповоротливым, болезненным. Голова горела, как будто у меня поднялся жар. Мне так сильно хотелось спать, что я отмахнулась от служанки, сквозь дрёму прошептала, что есть не хочу. Снова провалилась в сон. Опять засыпая, почувствовала, как Прося осторожно укутывает меня чем-то тёплым, похоже, покрывалом.
Спала я беспокойно, ворочалась, постоянно просыпалась, чувствовала, что мне плохо, и снова проваливалась в дурной сон. Мне снились какие-то кошмары: то окровавленное тело Фёдора, то злобный смех того боярина в тюрьме, то хитрая ухмылка Василисы — кухарки. Я то и дело просыпалась в поту. Видела, что за окном ночь, а в горнице моей горела только тусклая свеча. Меня то знобило, то бросало в жар.
Уже под утро я наконец провалилась в крепкий спокойный сон.
Проснулась я внезапно, ощущая, как кто-то теребит меня по щеке. Очень осторожно, едва касаясь.
— Матюшка… — тихо лепетал надо мной тонкий голосок.
Я почувствовала, как мои волосы осторожно дёргают маленькие пальчики. Открыла глаза и увидела над собой забавное, милое детское личико со светлыми кудряшками, перевязанными лентой, как очельем.
— Наташа, — выдохнула я, приподнимаясь на локте и оглядывая малышку.
Оглядевшись, отметила, что за окном светло и, похоже, утро. Наташа заулыбалась мне и тут же чмокнула меня в щёку.
— Ты совсем пришла, матюшка? Больше не уйдёшь с чертяками? — спросила она меня, пытаясь заглянуть в глаза.
Я поняла, что девочка говорит об опричниках.
— Нет, с вами буду.
Окончательно проснувшись, я села на постели, ощущая себя отдохнувшей. И у меня даже ничего не болело. То ли ночью была температура, которая и «убила» всю хворь, как сказала Прося, то ли после бани моё тело действительно продезинфицировалось и стало здоровым. Но я ощущала себя прекрасно, даже голова была светлой, а тело лёгким.
Малышка уже забралась ко мне на кровать и прильнула к груди. Похоже, Марфа была ласкова с дочерью, раз та льнула к ней, как маленький игривый котёнок.
— Я от няньки убегла. Тебя хочу видеть, — объявила мне Наташа.
Я обняла девочку, погладила по голове. Умиротворение и нежность тут же овладели мной. Вроде бы Наташа была мне чужой, но в этот миг я всё же любила её, словно она и вправду была моё дитя. Может, эмоции и некоторые чувства Марфы передались мне с телом?
— Ты уже покушала? — спросила я свою новую дочку.
— Неть. Нянька велит кашу есть. А я не хочу! Я пирожок хочу, матюшка.
Глава 18
Поцеловав малышку, я ей ласково сказала:
— Знаешь что, дружочек мой, давай вместе позавтракаем.
Поднялась с постели, разыскивая свою парчовую накидку, в комнате было прохладно. Наташа осталась на кровати. Начала, словно резвая козочка, прыгать по ней на коленках, возбуждённо заявляя:
— Давай, матюшка, вместе!
— Сейчас позову Просю и попрошу, чтобы она принесла сюда еду. И кашу, и пирожки.
Я уже придумала, как накормить малышку. Надела на себя накидку и шёлковые туфли-тапки.
Наташа довольно закивала и, резво соскочив с кровати, побежала к небольшому столу у окна.
— Матюшка, я в колукол зазвоню!
Не понимая, о чём она, я обернулась и увидела, как девочка схватила со стола небольшой колокольчик и затрезвонила.
— Прося, подь сюды! Прося! — важно закричала она, словно хозяйка, зовущая свою служанку, и продолжала трезвонить в колокольчик.
И так забавно это делала, что я рассмеялась.
— Матушка, можно мне войти? — раздался голосок от дверей, я обернулась.
Андрейка неуверенно мялся на пороге моей спальни. Увидев мальчика, я ощутила, как моё сердце глухо забилось. Как он всё же невероятно походил на моего настоящего сына! Тоже Андрея. Прямо лицо в лицо, даже мимика та же.
— Входи, милый.
Я расставила руки в стороны, как бы приглашая. Он бросился со всех ног ко мне, обхватив ручонками, и я тоже обняла его.
— Матушка, я сильным был, как ты всегда и велишь. И даже не плакал, когда тебя эти черти увели. Это Наташка всё ныла.
— Это не черти были, Андрюша, а просто злые люди. Они ошиблись, потому я и вернулась.
— Знаю, что люди, но ведут себя как демоны, потому так и назвал.
— Ясно, милый, но теперь всё уже позади.
— Люблю тебя, матушка, — заявил Андрей, так и прижимаясь головой к моей груди.
Я растрогалась. Отчего-то опять вспомнила про своего настоящего сынишку из будущего и его болезнь. У меня на глазах навернулись слёзы. Как же я хотела снова увидеть его! Прямо сердце защемило от тоски.
Тут же я вспомнила, зачем оказалась здесь. Для того чтобы помочь сыну. Раскрыть, чем же так нагрешили мои предки, что проклятье пало на наш род. Вдруг пришла мысль о том, что Андрюша Адашев не зря так невероятно похож на моего сына Андрея. Похоже, я была из этого рода. Точнее, мои давние предки были Адашевы, и старуха-цыганка не зря послала меня именно в это боярское семейство, а точнее, в тело Марфы.
— И мне дай полюбать матюшку! — заверещала Наташенька, подбежав к нам, и обхватила ручонками меня и брата.
Прося появилась спустя пять минут, а затем принесла нам завтрак. Мы с детьми уселись за стол у окна на устланные мягким бархатом лавки. Ели пироги, кашу, мёд и орехи. Пили сладкий морс и травяной чай из мяты, ромашки и смородинового листа. Чёрного чая, как я поняла, пока не возили на Русь, потому что Прося не поняла, о чём я говорю.
Наташу всё же мне удалось немного накормить кашей. Почти семь ложек съела девочка, но и получила довольная свой пирожок.
— Ах, вот ты где, шалунья! — раздался вдруг строгий голос от дверей. — Я её везде по дому ищу, а она тута!
На пороге моей спальни застыла нянька. Прося только ушла за новой порцией пирожков, и мы были с детьми одни.
— Прости её, Агриппина. Мы просто вместе решили поесть, — объяснила я тётке.
— Грех-то какой, Марфа Даниловна! Трапезничать в спальне. Для того отдельная трапезная светлица есть, — воскликнула Агриппина. — И Андрей Фёдорович тута. А ну, пойди сюда, проказник!
Нянька уже двинулась к нашему столу, чтобы, видимо, забрать детей от меня. Но я остановила её жестом.
— Оставь детей со мной, Агриппина. Мы поедим, а потом поиграем с ними немного.
— А я на что, сударыня? — опешила нянька, остановившись рядом с нами. — Я и поиграю с дитями, и гулять поведу. А ты делом займись лучше.
И что она всё время поучает меня? И каким таким делом мне следовало заняться?
Да, я собиралась чуть позже пройтись по усадьбе и осмотреть её. Но сейчас хотела провести несколько часов с детьми. Я видела, что малыши соскучились по мне и жаждали внимания. Как я и предполагала ранее, Марфа очень любила своих детей и, похоже, сама много занималась ими. Это чувствовалось, потому как они были открыты с ней и совсем не боялись.
Хотя я знала, что в царские времена дворяне редко занимались детьми и в основном перекладывали заботу и воспитание на нянек и гувернёров. Дети редко общались со своими родителями и душевной теплоты от матерей видели мало. Это было нормой того времени у дворян. Но я, выросшая в другом веке, считала это дикостью. Потому и хотела, чтобы малыши, если уж судьба послала меня в тело их матушки, ощущали мою любовь и заботу.
Недовольство и осуждение читались на лице Агриппины, и я решила всё же узнать, что она имела в виду.
— И что же мне следует делать с утра?
— Как что? — недоуменно ответила нянька. — Будто сама не ведаешь, боярыня. В церковь ступай, али дома в молельню. Поклоны Царю Небесному и святым бей челом да молись от души. Грехи замаливай. Как и делают все благочестивые боярыни по утрам.
Неужели? Я даже опешила на миг.
Захотелось, конечно, послать эту «умную» тётку подальше, но я сдержала свой порыв. Может, тут все бояре и боярыни и молились по утрам, но я-то была не из их числа. В нашем мире я даже в церковь не ходила и крещёной не была. Однако Агриппину не стоило поражать такими откровениями.
— И какие у меня грехи? Не знаю даже, — ответила я с ехидством, решив её позлить, уж больно лицо няньки было надменным и строгим в этот момент.
Но Агриппина не поняла моей издёвки, а приняла всё за чистую монету и важно ответила:
— Грехи всегда найдутся. Даже у чад малых. Вот Наталья сегодня чашку раскокала. Фарфоровую, дорогую. Её по рукам розгами отодрать надо, чтобы знала, что такое зло.
Боже! Что за тёмные люди вокруг, особенно эта тётка с грехами и розгами. Прямо жуть.
После слов няньки девочка испуганно захлопала глазками и быстро соскочила с лавки. Прижалась ко мне, словно ища защиты.
— Не бей меня, матюшка, — прошептала мне девочка на ухо, прячась за мою спину. — Я не делала зло. Та часька сама пала да разбилясь.
Теперь я поняла, отчего Наташа поутру прибежала ко мне в спальню. Видимо, боялась розог няньки. А кто бы не боялся? Даже меня покоробило от слов Агриппины о таком жутком наказании.
Я решила сразу на корню пресечь даже мысли няньки о каких-либо телесных наказаниях.
— Агриппина, чашка разбилась, и ладно. Не страшно. И бить своих детей я запрещаю. Ты поняла меня? Никаких розог и тому подобного.
Нянька удивлённо уставилась на меня и недоуменно спросила:
— Так без розог целебных они бесенятами вырастут, Марфа Даниловна. Как же их к добру-то приучить?
Глава 19
— Приучаться к добру без розог, — ответила я, недовольно взглянув на Агриппину. — Обещай, что бить их не будешь. Или тогда мне придётся другую няньку им искать.
— Я и сама уйду! — обиженно заявила Агриппина. — Только скажи, что я не угодна, боярыня, и всё. Это меня Кирилл Юрьевич просил помочь.
— И зачем ты обиделась, Агриппина? Ты мне нравишься. Ты же хорошая нянька и за детьми следишь умело, всё знаешь, как и чем кормить, и остальное. Я только прошу не бить розгами, и всё.
— Добро, Марфа Даниловна, уразумела я, чего велишь. Так и быть, останусь. Уж больно детки мне твои по душе, боярыня.
В общем, Агриппину я успокоила, и она ушла, а мы с малышами продолжили завтракать.
Утро я провела с детьми, они были счастливы. Заплела Наташеньке волосы короной на голове, и она долго разглядывала себя в зеркальце на ручке и довольно кивала.
— Теперь я красава? — спросила она, оборачиваясь ко мне. — Красава, как ты?
Я же поцеловала её в светлую макушку и, рассмеявшись, сказала:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
