Мария Метлицкая "Московский вальс"

– На черта ты носишь такую тяжесть? – как-то спросила ее одноклассница.

– Папа подарил, – тихо ответила Алона.

Одноклассница пожала плечом:

– Ну и что? Тебе же неудобно, а не ему! Скажи, что тяжело таскать, и вообще, он какой-то… – одноклассница на минуту задумалась. – Неуместный. Даже мальчишки с такими не ходят! Оставь его, возьми легкую сумку. Сейчас модно холщовые, как у меня!

И она похлопала свою легкую серую полотняную сумку.

– Папа обидится, – вздохнула Алона. – Он же хотел как лучше.

Одноклассница смотрела на нее с сожалением.

– Ну-ну, – сказала она. – Ты и дальше будешь слушаться папу?

Алона пожала плечами.

– Ну ты и дура! – засмеялась одноклассница и пошла прочь.

С того дня Алона стала ей неинтересна.

Впрочем, и всем остальным она тоже была неинтересна. Молчаливая скромница, отличница – что там у нее в голове? На вечеринки не ходит, танцами не увлекается, на переменах застывает с книгой. На заднем дворе не курит, и парни ее не интересуют, да и одевается странно, не как современные девчонки. В школу ее подвозит папаша – видно, тот еще чувак: в строгом черном костюме и всегда при галстуке, наверняка какой-то чиновник.

Дома у нее никто не был. День рождения у Ковачовой летом, так что никому побывать у нее не довелось.

Вот младшая сестра у нее вроде нормальная, симпатичная, бегает на переменках, ржет во весь рот. А старшая ее, беднягу, отлавливает, хватает за руку и начинает отчитывать. Шепчет что-то, а сама красная, как сваренный рак. Стыдно ей за сестру. А чего стыдного? Вся малышня на переменах носится как ужаленная, все орут, тоже мне событие!

Да, странная эта Ковачова. Вроде и симпатичная, синеглазая, волосы красивые, черные, с отливом. Носик милый, вздернутый, с конопушками. Ротик бантиком, брови как нарисованные, но все равно желающих на нее нет. Потому что странная. Непонятная. Пресная. А зачем непонятные, когда есть куча понятных?

«Чего я боюсь? – спрашивала себя Алона. – По русскому я в классе лучшая».

Да нет, все понятно: кто б не боялся? Чужая страна, чужой язык. Как ее примет Москва? Говорят, люди там нетерпеливые, хамоватые и вечно куда-то спешат. Это нормально – большой город, большие расстояния, всем надо успеть. Да и с продуктами там непросто, Алона слышала, что за всем жуткие очереди. Правда, в институте есть столовая, и, говорят, хорошая. Но Алона не привыкла есть в общепите. Еще говорят, что иностранные студенты могут посещать магазин при посольстве и покупать знакомые продукты. Кажется, пару раз в месяц, но это не точно.

А готовить эти самые знакомые продукты? Алона не умеет готовить, совсем не умеет, потому что всегда готовила мама.

Но не это волнует ее, не еда. Говорят, что иностранца селят к советским студентам – ну да, дружба народов. К тому же иностранный студент быстрее учится русскому языку, а он сложный, хоть и есть в словацком и чешском знакомые слова. Да, еще ведь курсы и дополнительные занятия по русскому…

А еще говорят, что у них очень дружное землячество: ребята помогают девочкам, не оставляют новичков, и вообще все не так страшно.

Зачем она так удачно написала ту самую конкурсную работу по химии, после которой ее признали самой сильной ученицей города? Наверное, это и сыграло роль в предложении об учебе в Москве… Ни одной ошибки, нестандартное решение сложных задач. Вот ошиблась бы пару раз, напортачила, и ничего бы этого не было… Но разве она знала о последствиях? И разве могла написать по-другому?

Оказалось, что в Москву едут еще два соотечественника, парень и девушка: девушка едет поступать в театральный (по слухам, у нее необыкновенные способности), а парень – художник и едет учиться в главном художественном училище Москвы. Может, подружатся? Будут хоть два знакомых человека, два земляка…

Поезд отходил вечером.

Провожали Алону всей семьей. Данка хлюпала носом, терла красные от слез глаза и бросала на родителей ненавидящие взгляды.

– Бросаешь меня на съедение волкам? – прошипела она. – Как я с ними справлюсь? Они же меня совсем умучают, представь, а! Со свету сживут!

– А ты закончи школу и уезжай в Прагу! – шепнула в ответ Алона. – Поступи там и….

Данка замотала головой:

– Меня не отпустят, я же не ты. Мне нет доверия. Папа сказал, что будет держать меня на коротком поводке, представляешь! И не отпустит до самого замужества! А потом и мужа предупредит, что за мной глаз да глаз! Вот позор! И вообще, Алонка! Я не хочу учиться, не хочу получать образование! Зачем мне это?

– А что ты хочешь? – испуганно спросила сестра. – Сразу замуж?

Дана расхохоталась и поймала на себе обеспокоенный взгляд отца.

– Ну, это не сразу, лет через пять! А пока уеду в Прагу, пойду работать. Может, выучусь на косметичку или парикмахера, а может, на продавца в магазине косметики! Сниму квартиру, а уж потом буду искать жениха, чего торопиться? Хочу свободы, воли хочу!

И Данка мечтательно прикрыла глаза и раскинула руки.

– К тебе приеду! Может, там найду жениха! Или ты мне присмотришь, а, Алонка?

– Да ну тебя, – буркнула Алона, косясь на родителей.

В эту минуту раздался сигнал – объявили, что посадка в поезд номер пятьсот сорок четыре Братислава – Москва открыта: просьба предъявить билеты и заходить в вагоны.

Алона вздрогнула, испуганно посмотрела на маму и шагнула к вагону.

Папа внес чемоданы и устроил их в отделении под полкой.

Сумку с провизией мама примостила под столиком у окна: там было прохладнее.

Алона плюхнулась на полку и закрыла лицо руками.

Мама и Данка обняли ее. Отец говорил о чем-то со старшим проводником.

– Все будет хорошо, – шепнула мама, – я тебе обещаю. И не забудь: хорошенько поешь, слышишь, Алона?

И в который раз начала перечислять, что в сумке с едой.

Алона ее не слушала. Сердце бухало, как колокол.

– Ты трусиха, – шепнула ей сестра. – Ох, как бы я хотела быть на твоем месте!

Монотонный голос диктора объявил, что провожающие должны покинуть вагон.

В эту минуту в купе влетела девушка.

Девушка выглядела странно. Ярко-рыжие, в красноту, волосы, на глазах стрелки до самых висков, оранжевая помада, ногти в темном, почти черном лаке. Джинсы клеш с несвежей бахромой, майка с огромным вырезом спереди и сзади, и еще куча колечек, браслетиков, цепочек и кулончиков, которые мелодично позвякивали при любом движении.

Она закинула красный рюкзак на верхнюю полку, плюхнулась на нижнюю, напротив Алониной, и выпустила огромный надутый пузырь из бабл-гама. Пузырь надулся и со звуком схлопнулся, оставшись на губах. Но моментальным привычным движением рыжеволосая сняла его языком, показав ослепительно-белые зубы и наконец кивнув:

– Луция, – сказала она. – Можно Луцка.

– Алона, – прошелестела растерянная Алона.

Луция окинула взглядом соседкину семью и слегка скривилась.

Зашел папа и, увидев Луцию, вместо ответа на ее приветствие побагровел. Но Луция не обратила на это никакого внимания.

Всхлипывая и лепеча о приятной дороге, продуктах и звонках, мама тоже бросала недоверчивые взгляды на Луцию, которой все было по барабану. Луция с удовольствием листала журнал.

Папа стоял в коридоре и поторапливал.

Алона и Дана обнялись – и все наконец вышли.

Алона смотрела в окно. Папа, не оглядываясь, шел к выходу, и было понятно, что он расстроен и даже зол: это чувствовалось по его резкой походке. Мама махнула Алоне и поспешила за мужем.

На перроне стояла зареванная сестра, провожая глазами поезд, пока он не скрылся из виду.

2

Реветь было стыдно. Алона села поудобнее и достала книжку.

О чем говорить с этой странной девицей?

Неужели она и есть будущая актриса уникального дарования? Чудеса, да и только.

Через пару часов Алона проголодалась, но есть одной ей было неловко.

Рыжая соседка спала и даже похрапывала.

Алоне стало смешно.

Достав сумку с провизией, она разложила на столике куски жареной курицы в сладкой красной паприке, копченый овечий сыр, банку с любимым картофельным салатом и коробочку с ореховыми рогаликами, которые назывались «Братиславские». В фольге лежал хлеб с тмином. Мама не забыла положить и квадратную льняную салфетку с бабулиной вышивкой. Глядя на салфетку, Алона всхлипнула. Достала вилку, нож, пластиковые стаканчики и бутылку томатного сока, который очень любила. В отдельном пакете лежали два розовых яблока и две золотисто-янтарные груши, все из бабулиного сада, из любимой Смоленицы. И тут Алона не сдержалась и разревелась, закрыв рот рукой, – ах, как же стыдно…

Несмотря на все ухищрения, соседка проснулась и села на койке: смешная, с всклокоченными волосами, размазанной тушью и помадой, похожая на потрепанного клоуна.

– Ух ты! – хриплым от сна голосом вскрикнула она. – Столько жратвы!

Она громко сглотнула слюну и потерла руки.

– Ну что, приступим? – И, схватив куриную ножку, тут же откусила большой кусок. – Не возражаешь?

Алона не возражала.

Обглодав ножку, Луция хлопнула себя по лбу: вот же дура!

И полезла в рюкзак.

– Забыла, – сказала она, стащив рюкзак с верхней полки. – У меня тоже жратва! Правда, не такая, как у тебя, не домашняя… Зато самая вкусная!

И, бросив на столик палку копченой колбасы, уселась по-турецки. Колбаса была острой, об этом говорил ее насыщенный красный цвет.

– Не любишь? – спросила Луция.

Алона пожала плечами:

– Не знаю, мы дома колбасу не едим. Мама говорит, вредно.

Луция во весь голос расхохоталась.

– Жить вообще вредно, не слышала? Да и чего там вредного? Острота? Острое полезно, убивает микробы. А как вкусно, м-м-м! Попробуй, мамы сейчас рядом нет! И вот интересно, – Луция сдвинула брови, – а чем вас кормили? Кашками и супчиками, да? Могу себе представить!

«Хамка. Ест приготовленное мамой и еще ржет как кобыла. Ладно, ссориться не буду, дорога длинная. Но какая невоспитанная девица! Фу, противно. И ест руками, и пальцы облизывает. Посмотришь на нее – и есть расхочется».

И Алона отвернулась к окну.

– Знаю я таких правильных девочек! – усмехнулась Луция. – С виду паиньки, а в душе чистый ад! Только и думают о том, чтобы…

Алона не дала ей договорить.

– Чтобы что? – выкрикнула она. – По себе судишь?

Луция покачала головой:

– Нет, просто видела таких, как ты. При первой возможности бросались во все тяжкие, пили как лошади, трахались налево и направо… В один миг, вырвавшись на свободу, творили такое! И не остановить, не удержать. В общем, готовься. Скоро свобода, никаких предков рядом и никакого контроля! Ух, полетишь с самой высокой горки! Только смотри, не разбейся! Без опыта сложно.

– Ты ничего про меня не знаешь, – спокойно ответила Алона. – Тем более – что у меня внутри. Судишь всех по себе, а люди разные. И вообще, – она усмехнулась, – ешь мою еду, а говоришь гадости!

– Еду пожалела? – удивилась Луция. – Так все равно все бы назавтра стухло. А чего сама не ела, из-за меня? Я тебе настроение испортила?

«Дура к тому же, – подумала Алона. – Что с ней говорить».

Она аккуратно завернула остатки еды, убрала их в сумку, расстелила постель, переоделась в пижаму, заплела волосы в косу и легла.

Соседка еще долго чем-то шуршала, пару раз выходила в коридор, в купе запахло косметикой, лосьоном и кремом, – и вот наконец улеглась и она.

– Спокойной ночи, – сказала Алона.

– И тебе сладких снов, – буркнула та.

Через пару минут Луция уже сопела. А вот Алоне совсем не спалось.

«Хамка и грубиянка, раскрашенная развязная кукла, – не могла успокоиться Алона. – И как она поступит в театральное училище? Говорят, там конкурс пятьсот человек на место! А уж в России красивых девушек море! А здесь – ну никакой красоты! Рот до ушей, глаза уползли к вискам, нос курносый. Да и как там что разглядишь за тонной косметики! В цирк ей надо, рыжим клоуном, а не в театр! Наверняка и талантами Советская страна не обеднела. Очень странно, очень. Ну и бог с ней, завтра распрощаемся и больше никогда не увидимся. А жаль, я думала, что моя соседка окажется нормальной девушкой и у меня в незнакомой Москве будет подруга…»

Алона вспоминала дом в Смоленицах и квартиру в Братиславе. Уютную кухню со шторами в незабудках, большой цветной телевизор в гостиной и удобный диван, где они помещались втроем – мама, Данка и она. Папа сидел в глубоком кресле и цыкал на девочек, что они мешают слушать. Девочки прыскали, но замолкали.