Страница 7 из 8
— Боится. Но не высоты, а… ошибки, что ли. Он за ручку хватается так, что костяшки белеют. Движения резкие, дёрганые. Вертолёт раскачивает, и он сам же начинает пугаться ещё больше. А отклонения исправляет судорожно. Петрухин меня будто не слышит. Весь в себе, глаза стеклянные.
Мы начали пить чай и продолжили общение. Со слов Ковалёва, и командир звена, и заместитель комэска с ним летали. Результат прежний. А ведь Петрухину в этом году выпускаться.
— Робот, значит. Инструкцию выполняет, а полёта не чувствует, — задумчиво произнёс я.
— Точно так. Если честно, «деревянный» он, Сан Саныч. На висении его болтает, на кругу высоту не держит, всё время в приборы пялится, а землю не видит. Я уже и кричал, и успокаивал, и по рукам бил — бесполезно, — перешёл на неофициальный тон инструктор.
Я барабанил пальцами по столу. Ситуация была яснее некуда. «Синдром отличника», помноженный на неуверенность. В принципе, всё как и у Батырова.
Такие парни, привыкшие всё делать правильно по книжке, теряются, когда понимают, что воздух — это живая стихия, и одной формулой тут не обойдёшься.
— Что предлагаешь? — спросил я.
— Вух, ну тут двух мнений быть не может. Не его это, — ответил Ковалёв.
Я отпил чай, продолжая постукивать пальцами. Даже если бы Петрухин не был родственником Димона, я бы всё равно на нём крест не ставил.
— Списать, значит? — уточнил я.
Ковалёв напрягся. Он знал, что для меня сама мысль списывать курсанта, не испробовав все варианты, неприемлема.
— Я знаю, что вы скажете, Сан Саныч, — опустил старлей голову.
— Да. Каждый списанный курсант это и наша с тобой недоработка. Значит, мы плохо учим. Помнишь, что я вам на сборах всегда говорил и говорю?
— Да. Мы с вами должны уметь и медведя научить летать на третий класс минимум, — ответил Илья.
— Да. Хотя бы с «правой чашки», — улыбнулся я. — Давай так. Завтра я с ним слетаю. Посмотрю своими глазами.
— Как скажете. Только осторожнее с ним на посадке. Он шаг может так дёрнуть, что лопасти в узел завяжет, — кивнул старлей, но в глазах его не было уверенности в успехе.
— Учту.
Ковалёв поблагодарил меня за чай и вышел. Я подошёл к окну, наблюдая как Ми-6 выруливал для взлёта. Разбежавшись по бетонной полосе, он плавно оторвался и начал набирать стандартные для выхода на маршрут 300 метров.
Завтра предстоял интересный день. Научить летать можно и обезьяну. Но научить летать того, кто боится собственной тени — задача сложнее. Хотя, я с такими в Дежинске уже сталкивался.
Я подошёл к своему ядовито-жёлтому «Шилялису» и сделал чуть громче. Среди назойливого бубнежа про успехи демократии и предстоящие выборы, я не услышал чего-то интересного. Уже было желание выключить телевизор, но вдруг мой слух зацепился за резкую, гортанную речь. Интонация была совсем не такой, как у дикторов центрального телевидения — в ней звенел металл и скрытая угроза.
Я немного прибавил звук.
На экране, в окружении плотного кольца соратников, выступал человек в военной форме, но без погон. На голове папаха, сдвинутая на затылок, а под носом аккуратные усы. Взгляд колючий и пронзительный. В титрах значилось: председатель исполнительного комитета Чеченского национального съезда Джохар Дудаев.
— Нам говорят о демократии, о перестройке, но мы видим только новые цепи. Чеченский народ сам выберет свою судьбу.
В следующей вставке показали скопление людей на площади в Грозном. Зелёные флаги, транспаранты, вскинутые кулаки.
Похоже, что господин Дудаев уже «дембельнулся» из армии и начал свою политическую карьеру.
Удивительно! Был генерал-майор авиации, командовал дивизией тяжёлых бомбардировщиков в Тарту. Боевой офицер и ветеран Афгана. Серьёзный мужик, а тоже в политику подался.
Я выключил телевизор и сел писать подготовку к завтрашним полётам. Её за меня никто не напишет.
Утро на аэродроме встретило меня пронзительным апрельским ветром и родным, ни с чем не сравнимым запахом выхлопных газов с керосином. Бетонка ещё хранила ночную сырость, но солнце уже начинало припекать, обещая ясный день.
Я шёл с Витей Скворцовым к «восьмёрке», на ходу застёгивая молнию на кожаной куртке-«шевретке».
— Сань, в прошлом году наш выпуск опять не собрался. Надо уже менять тенденцию, — говорил мне Витя.
Скворцов, как оказалось, был с моим реципиентом «однокашниками». Так что теперь и я с ним тоже побратался. Что касается звания, то Витя переходил в своё время старшим лейтенантом, так что пока до подполковника согласно своей должности не дорос.
— Надо. На чьей базе предлагаешь собраться?
— Да хоть на нашей. Выберемся летом на реку. Хавкин нам организует турбазу на Волге…
— Миша в прошлый раз организовал встречу выпускников для Игнатьева. Я потом долго уверял его жену и жён других его однокашников, что у нас боевая тревога в связи с учениями «Азия-90».
— Да? А когда такие были?
— Вот именно, что никогда. А мужики участвовали, — улыбнулся я.
Мы разошлись с Витей недалеко от стоянки моего Ми-8. Возле борта с номером «42» меня уже ждали. Старший лейтенант Ковалёв и курсант Петрухин встали по стойке смирно, заметив моё приближение. Оба были в таких же камуфлированных комбезах, что и я. На Петрухине он сидел мешковато, словно с чужого плеча, а на Ковалёве как влитой. У каждого на ногах тяжёлые, но удобные полётные ботинки.
— Товарищ подполковник! Представляю вам курсанта Петрухина. Тренаж в кабине проведён, документация…
— Вольно. Привет, — пожал я руку Илье и перевёл взгляд на курсанта. Петрухин стоял бледный, вытянувшись в струнку. Он смотрел строго перед собой, но в его глазах читалось дикое напряжение.
— Здравия желаю, товарищ подполковник! — гаркнул он, чуть не сорвав голос.
— Да не кричи. Здорово, — махнул я рукой и тоже поздоровался с ним за руку.
Пока Илья давал последние указания Петрухину, я прошёл мимо них к вертолёту, где возились техники.
У открытой сдвижной двери стояли двое: старший прапорщик Володя Синицын, техник вертолёта и бортач Ваня Исаев. Увидев меня, они оторвались от формуляров.
— Здравия желаю, товарищ подполковник! — улыбнулся Володя, вытирая ветошью руки.
— Привет, мужики. Как аппарат? Не кашляет? — поздоровался я с каждым.
— Как часы, Сан Саныч. Все регламенты выполнены, заправлен, к вылету готов.
Я отдал сумку с гарнитурой Ивану, чтобы он её подключил, а сам подошёл ближе к Синицыну.
— Володь, как дома? Как мама себя чувствует?
Лицо техника сразу стало серьёзным, в глазах мелькнула тёплая искра.
— Спасибо, Сан Саныч, лучше. Гораздо лучше. Врачи в Куйбышеве сказали, вовремя успели. Если бы не вы тогда… — он запнулся, подбирая слова.
Я хлопнул его по плечу. Как раз тогда я остался за командира, и нам пришлось быстро доставлять маму Володи в Куйбышев. Ночь бы она не пережила. Так что пришлось лететь в дождь.
— Брось. Мама это самое дорогое.
— Да уж, я ту ночь на всю жизнь запомнил. Дождь стеной, темень… А вы плюнули на инструкции, зашли прямо на стоянку у Центральной больницы. Хирург потом говорил, что ещё час и всё, не спасли бы…
— Ну будет, Володь. Маме привет передавай.
— Обязательно! Она за вас свечку каждый раз ставит.
Я улыбнулся и повернулся обратно к Ковалёву и Петрухину.
— Так, Илья Борисыч свободен. Иди к своей группе, занимайся с остальными.
Инструктор удивлённо моргнул, явно не ожидая, что его так сразу отпустят, но спорить не стал.
— Есть, товарищ подполковник. Разрешите идти?
— Иди.
Когда Ковалёв удалился, я остался наедине с курсантом. Петрухин выглядел так, будто его оставили в клетке с тигром.
— Ну что, Александр Александрович. Предполётный осмотр выполнил?
— Так точно! Осматривал.
— Плохо, значит, осматривал, если так неуверенно говоришь. Пошли, ещё раз пройдём.
Я жестом пригласил его следовать за мной. Мы начали обход с носовой части. Я шёл не спеша, касаясь ладонью холодного металла фюзеляжа.
— Запомни, Петрухин. Вертолёт — он живой. Пока ты к нему как к куску железа относишься, он тебя слушаться не будет. Ты его должен чувствовать задницей, спиной, кончиками пальцев. И он также будет тебе отвечать.
Мы подошли к стойке шасси. Я проверил выход штока и пошёл дальше. Обошли хвостовую балку и заглянули в лючок. Далее проверили рулевой винт и убедились, что сняты чехлы с приёмников воздушного давления.
— И не забывай всегда благодарить за вылет. Как людей, так и вертолёт, — погладил я остекление кабины.
— Понял, — кивнул Петрухин, и мне показалось, что плечи у него чуть-чуть распрямились.
— Тогда вперёд, в кабину.
Мы забрались в кабину. Привычный, тесный мирок, пахнущий кожей и металлом. Я занял правое кресло, а на командирское сел Петрухин. Ваня Исаев привычно устроился на своём месте в проходе.
Запуск прошёл штатно. Прогудела вспомогательная силовая установка. Затем, наполняя кабину вибрацией и мощным гулом, поочерёдно ожили двигатели. Лопасти несущего винта лениво провернулись, а затем слились в прозрачный, сверкающий на солнце диск. Стрелки приборов заняли свои рабочие сектора.
Я откинулся на спинку кресла, демонстративно расслабив руки на коленях, хотя ноги мягко легли на педали, а левая рука была в сантиметре от рычага шаг-газ.
Пока я подгонял привязные ремни и подключал «фишку», чувствовал на себе взгляд. Повернув голову, я увидел, что Сашка смотрит на меня во все глаза. В этом взгляде было уже не то испуганное оцепенение, что в кабинете, а какая-то щенячья преданность и нескрываемое восхищение.
— Петрухин, — мой голос в наушниках прозвучал громко и чётко.
Курсант вздрогнул.
— Я, товарищ подполковник!
— Ты чего на меня уставился, как на икону? Я не красна девица, любоваться тут нечем. Ты на приборную доску смотри. Она тебе сейчас гораздо больше интересного расскажет. Температура, давление, обороты — вот твои лучшие друзья на ближайшие сорок минут.
Я перегнулся через центральный пульт и ободряюще похлопал его по плечу. Жест был простой, но я почувствовал, как мышцы под его комбинезоном, натянутые как струны, чуть расслабились.
— Расслабься, Саня. Мы просто работаем. Зачитывай карту контрольных докладов.
— Понял, карту!
Все доклады «прописали» на магнитофон, и пришло время выруливать.
— Запрашивай, — кивнул я курсанту.
Петрухин нажал тангенту радиосвязи.
— Снабженец, я 441-й, запуск произвёл, карту выполнил, предварительный.
Голос у него дрогнул лишь на секунду, но фразу он закончил ровно.
— 441-й, я Снабженец, разрешил, — отозвался руководитель полётами.
— Группе руководства, добрый день от 002-го, — быстро поздоровался я в эфир.
— Приветствуем!
Я специально отвернулся к блистеру, делая вид, что меня безумно заинтересовал проезжающий вдалеке топливозаправщик. Пусть тёзка думает, что я ему полностью доверяю. Но периферийным зрением я цепко следил за каждым его движением.
Вертолёт качнулся и мягко покатился по бетонке. Петрухин вёл машину аккуратно, стараясь держать линию разметки. Он не дёргал ручку, и это уже было хорошим знаком.
— 441-й, карту выполнил, взлёт с транзита в зону, — доложил он, когда мы замерли в начале транзитных ворот на магистральной.
— 441-й, взлетайте, зона 2.
— Понял, — выдохнул Петрухин, больше для себя, чем для меня.
Я продолжал играть роль пассивного наблюдателя. Сейчас будет одни из самых сложных элементов — отрыв и висение.
— Так, взлётный курс 135°. Отход на первом развороте, — проговорил Петрухин по внутренней связи.
— Верно. Там за нами очередь. Не задерживай, — сказал я, намекая, что на магистральной уже выстроились несколько бортов.
— П… понял, — ответил Саша и начал поднимать рычаг шаг-газ.
Обороты выросли. Гул двигателей стал плотным и давящим на уши. Вертолёт задрожал, готовый оторваться от земли. Петрухин ещё потянул «шаг-газ» вверх.
«Восьмёрка» неохотно оторвала колёса от бетона. Сначала левое, потом правое. Нас качнуло. Курсант дёрнул ручкой вправо, парируя крен, но слишком резко. Вертолёт мотнуло обратно.
