Они отвели глаза слишком поздно.
Я уже успела увидеть испуг на лице служанки и то, как Эдит едва заметно качнула головой, будто напоминая ей о чём-то заранее условленном. Если бы я по-прежнему жила в темноте, мне остались бы только два оборвавшихся вдоха и короткое молчание, которое можно было объяснить чем угодно. Но теперь у молчания появились лица.
И мне нельзя было смотреть на них.
Я заставила взгляд снова соскользнуть к стене. Это оказалось труднее, чем не закричать от боли. После двух месяцев темноты глаза сами тянулись за каждым движением, жадно хватали очертания чашки, белый передник служанки, блеск ложечки. Мир возвращался ко мне по частям, и всё тело боялось упустить хотя бы одну.
— Воды, — повторила я, стараясь не повернуть голову вслед за служанкой. — Пожалуйста.
Эдит быстро справилась с собой. Испуг исчез с её лица, губы снова сложились в мягкую улыбку. Только чашку она держала слишком крепко.
— Конечно, милая. Сначала вода, — пообещала кузина и передала лекарство служанке. — Вылейте это и принесите свежее. Её светлость слишком долго ничего не пила. Попросите лекаря подняться к нам.
Девушка приняла чашку обеими руками. На меня она больше не смотрела, но у самой двери всё же обернулась к Эдит. Кузина ответила ей таким спокойным взглядом, будто между ними ничего не произошло.
Я лежала неподвижно, пока створка не закрылась.
— Ты напугала её, — тихо сказала Эдит и поправила подушку у меня под головой. — Бедная девочка решила, что сделала что-то неправильно. Слуги сейчас и без того на нервах. Все боялись, что ты не очнёшься.
Её ладонь скользнула по моему виску. Я увидела тонкие пальцы и чистые ногти, увидела знакомое кольцо с бледным камнем, которое сама подарила ей перед свадьбой. Раньше прикосновение кузины успокаивало. Теперь я думала только о маленьком флаконе, спрятанном в складках её платья.
— Я слышала странный звук, словно что-то капнуло и что-то прозвенело о бортик чашечки, — спросила я, стараясь смотреть в одну точку. — Словно ты что-то туда добавила еще?
«Что я говорю?» — одёрнула я себя.
— Ты сейчас о чем? — спросила Эдит, насторожившись.
— Мне просто показалось, что ты … добавила в лекарство сироп, чтобы оно не казалось таким … гадким, — произнесла я, водя рукой по одеялу.
«Рано! Слишком рано! Эдит может начать что-то подозревать!» — грызла себя я, никак не привыкнув к тому, что теперь прекрасно вижу происходящее вокруг.
— А, ты про сироп? — расслабилась Эдит. — О, нет. Я побоялась. А вдруг это как-то повлияет на лекарство?
Пальцы возле моего виска замерли.
Эдит не могла понять, видела ли я флакон или услышала звон стекла. Не могла спросить прямо, не выдав собственного страха. Несколько мгновений она просто смотрела мне в глаза, а потом рассмеялась — негромко и облегчённо.
— Я просто помешала ложечкой лекарство. Чтобы оно лучше растворилось… А потом подняла ложечку вверх и несколько капель упало обратно… Я понимаю, что оно гадкое. Но тебе его нужно выпить.
Она солгала так легко, что я едва не усомнилась в собственном зрении. Возможно, тёмное пятно действительно оказалось тенью её руки. Возможно, после падения сознание ещё путало то, что происходило, с болезненным сном.
Но служанка не спросила, о чем именно я говорю.
Она испугалась.
Глава 32
— Наверное, мне показалось, — прошептала я и закрыла глаза. — Просто звук был… другой.
Эдит погладила меня по волосам. На этот раз её пальцы двигались медленнее, словно проверяли, действительно ли я успокоилась.
— Конечно тебе могло показаться. Ты семь дней пролежала в горячке. Лекарь предупреждал, что после такого могут появиться странные сны, голоса и даже образы. Ты очень сильно ударилась головой. Так что такое может быть. Это пройдёт, когда ты снова начнёшь принимать лекарство.
Последние слова она произнесла особенно мягко.
У меня внутри всё сжалось.
Эдит не знала, что я вижу. Но уже объяснила мне, почему я не должна верить собственным глазам. Если бы я до сих пор сидела в своей темноте, я бы поверила. Поверила, что это ложечка ударилась о бортик чашечки. Что те капли, которые вылились в лекарство, были просто каплями с ложки.
Служанка спешно вышла, а через несколько минут вернулась вместе с лекарем.
Эдит поддерживала мою голову, пока я пила чистую воду, вытирала капли с подбородка и несколько раз спрашивала, не больно ли мне глотать. Лекарь осмотрел зрачки, провёл пальцем перед лицом и велел следить за его рукой.
Я смотрела мимо.
Сердце колотилось так сильно, что он нахмурился и приложил ладонь к моей груди. Мне казалось, этот стук выдаёт меня громче любого признания.
— Она реагирует на свет? — с тревогой спросила Эдит, стоявшая у него за плечом. — Мне просто показалось, что ее глаза двигаются… Скажите, что ей лучше! Я просто волнуюсь, так и должно быть? Чтобы глаза двигались?
Я видела только половину её лица. Кузина наблюдала не за лекарем. Она снова следила за моими глазами.
— После удара головой трудно сказать, — ответил мужчина. — Зрачки сужаются, но это ещё ничего не доказывает. Они и раньше реагировали на свет — это ещё не значит, что она видит. Возможно, это просто движение глаз. Её светлости нужен покой. Никаких ярких ламп, никаких попыток вставать и как можно больше жидкости.
— И лекарство? — немедленно уточнила Эдит.
— Обычную дозу можно дать после воды, если не будет тошноты.
Кузина опустила ресницы. Теперь у неё появилось разрешение, которое можно было предъявить любому свидетелю.
Когда лекарь ушёл, Эдит ещё некоторое время сидела рядом.
Она рассказывала, как все молились за меня, как Вальдрад требовал каждые два часа сообщать о моём состоянии, как слуги боялись проходить мимо комнаты.
Я слушала её и украдкой смотрела на окно. День оказался пасмурным. За стеклом шевелились голые ветви, и даже их серые, расплывчатые линии казались прекраснее всего, что я могла вообразить в темноте.
Каждый её рассказ о Вальдраде причинял новую боль. Он требовал известий обо мне каждые два часа — но называл лучом света Эдит. Дежурил под дверью — но уже обещал кузине место в доме после моей смерти. Я больше не понимала, где заканчивалась его вина перед слепой женой и начиналось чувство к другой женщине. Одних слов мне было недостаточно. Мне нужно было увидеть его лицо.
Мне хотелось подняться, прижаться лицом к стеклу и смотреть, пока глаза снова не погаснут.
Вместо этого я лежала неподвижно и притворялась слепой перед женщиной, которую ещё недавно считала единственным близким человеком.
Эдит вышла ненадолго. За дверью сразу послышался её приглушённый голос. Она отдавала распоряжения служанке, но говорила так тихо, что я разобрала только слова «лекарство» и «никого не впускать». Потом шаги удалились.
Я открыла глаза шире.
Комната выплывала из серой дымки. Край кровати уже не двоился. Я различала резной узор на тумбе, складки пледа и собственные пальцы, стиснувшие ткань. Зрение не исчезало. Наоборот, с каждым часом предметы становились плотнее, будто мир медленно вспоминал, каким должен быть.
Дверь открылась без стука.
Глава 33
Эдит вернулась одна. В руках она несла новую чашку, а поверх её запястья была перекинута сложенная льняная салфетка.
— Лекарь разрешил, — сказала кузина с порога.
Она подошла к кровати и поставила чашку на тумбу. Горький запах сразу перебил аромат фиалковых духов. Я видела тёмную жидкость и тонкую плёнку на её поверхности. Второго флакона при Эдит уже не было.
— Не хочу, — повторила я.
— Я знаю, что не хочешь, — с улыбкой произнесла она. — Но нужна, милая. Нужно…
Кузина не рассердилась. Она опустилась на край кровати и взяла меня за руку. Большой палец ласково провёл по костяшкам, но её тело заслонило чашку от двери, словно она боялась, что кто-нибудь войдёт и увидит лекарство.
— После процедур тебе всегда было больно, — продолжила Эдит. — Ты помнишь, как жгло глаза, если приём лекарства задерживался хотя бы на несколько часов? Сначала появляется резь. Потом начинает ломить виски. А затем проклятие снова оживает. Лекари предупреждали: если пропускать лекарство, боль может стать такой, что ты сойдешь с ума от нее.
При воспоминании веки сами сжались. Я помнила запах палёных волос, ремни на запястьях и ладонь Вальдрада у меня во рту. Эдит знала, какой страх выбрать. Не угрожала мне сама — просто осторожно открывала дверь в ту комнату, куда я больше всего боялась вернуться.
— Я не позволю тебе снова мучиться, — прошептала она и поднесла мою руку к губам. — Даже если ты сейчас сердишься. Даже если потом возненавидишь меня за настойчивость. Я выдержу. Только прошу тебя, выпей.
Если бы я не видела её лица, то услышала бы в голосе одну любовь.
Но я видела, как напряжена линия рта. Как глаза снова и снова возвращаются к чашке. Как быстро подрагивает жилка возле виска.
Эдит боялась не моей боли. Она почему-то боялась, что я не выпью.
— Помоги мне сесть, — попросила я.
Кузина выдохнула. Плечи заметно опустились, и на этот раз улыбка была настоящей.
— Конечно. Только медленно, милая.
Она подложила руку мне под спину. Рёбра отозвались тупой болью, перед глазами потемнело, но я позволила усадить себя повыше. Эдит развернула льняную салфетку и положила мне на грудь, чтобы не испачкать рубашку.
— Я сама подержу чашку, — сказала я.
— У тебя руки дрожат.
— Тогда поддерживай мою.
Просьба показалась ей естественной. Эдит вложила чашку мне в пальцы и обхватила кисть своей ладонью. Она чувствовала каждое движение, поэтому я не могла просто наклонить лекарство в сторону.
Я подняла чашку к губам. Край фарфора оказался холодным. Горький запах вошёл в нос, и желудок свело раньше, чем жидкость коснулась кожи.
— Вот так, — тихо подбодрила кузина. — Совсем немного.
Я прижала сложенную салфетку к подбородку, будто боялась пролить лекарство на себя. Потом наклонила чашку.
Жидкость коснулась нижней губы. Я не открыла рот. Позволила ей тонкой струйкой стечь между фарфором и кожей в складки льна, а сама судорожно двинула горлом, изображая глоток. Ткань быстро намокала и холодила грудь. Эдит поддерживала мою руку, но чашка закрывала от неё моё лицо.
— Умница, — выдохнула она. — Ещё.
Мне пришлось повторить. На этот раз несколько капель попали в рот. Горечь обожгла язык. Я удержала жидкость за зубами, а потом закашлялась и выплюнула её в салфетку.
Эдит мгновенно отняла чашку и наклонилась ко мне.
— Тише! Я же говорила, маленькими глотками. Ты захлебнулась?
Я прижала мокрую ткань к губам и закивала. Глаза заслезились от кашля. Сквозь слёзы лицо кузины расплылось, и на мгновение мне показалось, что зрение снова исчезает.
Паника ударила так сильно, что я вцепилась в салфетку.
Глава 34
Но Эдит приняла мой страх за слабость.
— Достаточно, — решила она, посмотрев на почти пустую чашку. — Для первого раза достаточно. Скоро тебе станет легче.
Она забрала салфетку, но я удержала край.
— Мне холодно.
— Я принесу сухую. И вытру тебя.
— Не уходи.
Эдит замерла. Просьба попала точно туда, куда я целилась. Её лицо смягчилось, и кузина сразу отпустила ткань.
— Не уйду, милая. Конечно, не уйду. Я же сказала, что я теперь всегда с тобой.
Она укрыла меня пледом, не заметив, как я спрятала мокрую салфетку под его складками. Она мне еще пригодится. Через пару минут Эдит села рядом и заговорила о доме, о лекарях, о том, что всё обязательно станет как прежде.
Я почти не слушала.
Смотрела на её лицо и ждала темноты.
Прошёл час. Потом другой. Свет за окном становился тусклее, но не исчезал. Я различала стрелки часов на каминной полке, видела, как пламя в очаге меняет цвет с жёлтого на синий, замечала каждую тень, проходившую по лицу Эдит.
Зрение было прежним. Оно никуда не уходило. Наоборот, все вокруг становилось намного четче и ярче.
Вечером кузина принесла вторую дозу. На этот раз я не спорила. Только попросила новую салфетку. Пока Эдит раскладывала её поверх груди, я незаметно подтянула под неё старую, уже влажную, — прямо под подбородок. Потом позволила кузине снова поддерживать чашку. Лекарство стекало именно в спрятанную ткань, а верхняя салфетка оставалась почти сухой. Эдит расслабилась окончательно. Старую салфетку потом придётся высушить осторожно, так, чтобы она не привлекла внимания.
Она ласково журила меня за упрямство, рассказывала, как завтра мне станет лучше, и не заметила, что лекарство снова пропитывает ткань у меня на груди.
Когда чашка опустела, кузина поцеловала меня в лоб, убирая свою салфетку и радуясь, что она почти не намокла. Зато моя салфетка была мокрой насквозь и липла к телу.
— Теперь всё будет хорошо.
Я смотрела в одну точку и думала о семи днях.
