— Дерзкая, — наконец произнёс Алессандро после долгой паузы, и уголок его рта едва заметно дрогнул. Улыбка? Или гримаса отвращения? — Очень дерзкая для девицы в твоём положении. Но это не меняет сути происходящего. Ты опозорена. Ты носишь внебрачного ребёнка. Ты больше не можешь жить под моей крышей.
— Ах, извините великодушно! — я всплеснула руками в театральном жесте. — Конечно же, виновата всегда женщина! Какая удобная позиция! А где же были все вы, благородные родственнички и защитники чести семьи, когда этой самой Мэри, возможно, требовалась помощь или защита? Где были ваша забота и руководство? Легко судить и выносить приговоры, когда беременность уже не скроешь!
— Довольно! — рявкнул он, и от его голоса задрожали стёкла. — Вон! Из! Моих! Владений! До заката солнца! Чтобы духу твоего здесь больше не было!
— С превеликим удовольствием! — рявкнула я в ответ, чувствуя пьянящий азарт битвы. — Да я сама отсюда сбегу, лишь бы не дышать одним воздухом с вашим лицемерным семейством!
Я развернулась и начала без разбора швырять в потрёпанный кожаный чемодан жалкие пожитки покойной Мэри. Кое-как натянув коричневое платье, я продолжила собираться. Несколько простых платьев — серое, коричневое, одно синее получше. Нижнее бельё, грубое, но чистое. Пара чулок с заплатками. Несколько книг — молитвенник, сборник стихов, что-то похожее на роман. На дне старого шкафа обнаружилась небольшая деревянная шкатулка с горстью серебряных и медных монет и простым золотым колечком с каким-то камушком.
Мой стартовый капитал в новой жизни. Впечатляет.
— Это всё? — спросила я, с силой захлопывая чемодан.
— Всё, что ты заслужила, — ледяным тоном ответил Алессандро. — И больше, чем следовало дать.
Я схватила чемодан — он оказался тяжелее, чем ожидалось — и, не глядя ни на кого из этого славного семейства, направилась к выходу. У самого порога я не выдержала и обернулась.
— Знаете что? — сказала я, глядя прямо в его золотые, сейчас такие холодные глаза. — Я вам даже благодарна. Искренне благодарна. Вы подарили мне то, чего у меня никогда не было в прошлой жизни. Свободу. Лучше быть нищей, но свободной, чем сытой, но в золотой клетке с решётками из лицемерия. Прощайте. И постарайтесь не скучать.
Я уже переступила порог, когда услышала его тихий голос. Такой тихий, что я едва его расслышала.
— Мэри.
Я остановилась, но не обернулась. Что-то в его интонации заставило меня замереть.
— Береги себя, — неожиданно глухо и... грустно? сказал он.
И в этих простых словах было столько всего — сожаления, боли, какой-то скрытой нежности, — что у меня на миг перехватило дыхание. Но я не обернулась. Гордость не позволяла.
Я вылетела во внутренний двор замка, где меня уже поджидал Лаврентий. Он сидел на камне у фонтана и чистил свои иголки с видом философа, размышляющего о бренности бытия.
— Ну, — философски заметил ёж, усаживаясь в широкий карман моего платья, — могло быть и хуже. Тебя не сожгли на костре за связь с дьяволом. Не утопили в пруду как ведьму. Не забили камнями за распутство. Уже прогресс. Куда теперь держим путь, о моя опальная госпожа?
Я посмотрела на свой округлившийся живот, на убогий чемоданчик с жалким скарбом и на уходящую вдаль дорогу, которая терялась в лесу. Страх медленно сменялся упрямой решимостью. Знакомое чувство — то же самое я испытывала, когда мечтала открыть собственную пекарню вопреки всем советчикам.
— Понятия не имею, Лаврентий, — честно призналась я, делая первый шаг прочь от замка ди Монтефиоре. — Но одно я знаю совершенно точно. Я докажу этому напыщенному дракону и его ядовитой женушке, что Мэри Уинтерборн — это не та девушка, о которую можно безнаказанно вытирать ноги! Я ещё всем покажу, как выживать в этом мире! И как печь самые вкусные пироги в этом королевстве!
— Вот это правильный настрой! — одобрительно фыркнул ёж. — Завоюем их сердца через желудки! Накормим до беспамятства! Вперёд, к приключениям и углеводам!
И я впервые за весь этот безумный, невероятный день искренне улыбнулась. Да, это было новое начало. Страшное, неопределённое, но определённо моё.
Что ж, посмотрим, на что способна Оля Смирнова в теле Мэри Уинтерборн. Этот мир ещё пожалеет, что связался со мной.
Глава 2
Я брела по грязной, размытой дождями дороге, сама не зная куда, с единственной мыслью — уйти как можно дальше от замка ди Монтефиоре и тех презрительных золотых глаз. Холодный осенний ветер пронизывал до костей, продувая насквозь мой простой плащ, который явно не был рассчитан на такую погоду. А в животе урчало от голода и нарастающего страха. Что я буду делать? Куда иду? Как выживу?
Холодный ветер сушил слёзы на щеках, стягивая кожу. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в пояснице — непривычная нагрузка делал это вынужденное путешествие ещё более невыносимым. Старый потёртый чемодан постоянно бил меня по ногам, и мне приходилось перехватывать его, рискуя окончательно оторвать треснувшую кожаную ручку.
Несколько раз я была готова просто лечь прямо здесь, в эту холодную, чавкающую под ногами грязь, закрыть глаза и больше не вставать. Просто сдаться. Что, в сущности, мешало мне умереть во второй раз? Но каждый раз, когда отчаяние готово было поглотить меня окончательно, я прижимала ладонь к животу, напоминая себе, что я теперь не одна. Что права на слабость у меня больше нет. Что кто-то совсем крошечный и беззащитный рассчитывает на меня.
— Командир, держите строй! — прошептал Лаврентий из широкого кармана моего платья. Его голос был приглушённым тканью, но полным неукротимого оптимизма, который меня одновременно восхищал и бесил. — Высокомерный вид отпугивает потенциальных врагов и бродячих собак! А также демонстрирует окружающим, что мы не сломлены!
— Лаврентий, — прохрипела я, останавливаясь, чтобы перевести дух, — у меня в правом боку колет, как будто там засел кинжал, спина отваливается по позвонкам, а мой высокомерный вид сейчас рухнет в голодный обморок прямо на твои глаза. Какой ещё строй? Мы отступаем по всем фронтам, и наша оборона трещит по швам. И кажется, сейчас я упаду прямо в эту лужу, и это будет наш последний рубеж.
Но я не упала. Просто потому, что упасть означало сдаться. А сдаваться я не умела — ни в прошлой жизни, ни в этой.
Мы были изгнанниками. Париями. Хуже, чем нищими — у нищих хотя бы были семьи, корни, знакомые места. А у нас не было ничего, кроме содержимого потрёпанного чемодана и нескольких монет в кармане.
Проходящие мимо крестьяне на скрипучих телегах, запряжённых усталыми лошадьми, шарахались от меня, как от заразной больной. Женщины инстинктивно прижимали к себе детей и что-то негодующе шептали своим мужьям, не сводя с меня осуждающих взглядов. Мужчины отводили глаза, но я чувствовала их любопытство — нездоровое, липкое, неприятное.
Я видела в их глазах знакомую смесь жалости и презрения. Беременная. Одинокая. Молодая. Изгнанная из приличного дома. Я была живым воплощением позора, ходячей сплетней, укором всем порядочным женщинам этого мира. И самое страшное — я начинала верить в их правоту.
К полудню голод стал невыносимым. В какой-то момент я не выдержала и обратилась к пышной торговке, которая продавала яблоки и груши с деревянного лотка на въезде в первый попавшийся городок. От её товара пахло так божественно — свежими фруктами, корицей, мёдом, — что у меня свело скулы от слюноотделения.
— Простите, добрая женщина, — начала я как можно вежливее, — вы не подскажете, где здесь можно найти недорогую гостиницу? Или хотя бы чистый постоялый двор?
Торговка — женщина лет сорока, с крупным, одутловатым лицом и маленькими, как бусинки, глазками — медленно оторвалась от счёта монет и смерила меня тяжёлым взглядом с ног до головы. Её взгляд задержался на моём округлившемся животе с откровенным осуждением и чем-то похожим на брезгливость.
— Гостиницу? — презрительно хмыкнула она, вытирая грязные руки о ещё более грязный фартук. — Для таких, как ты, девка, место только там, — она неопределённо махнула пухлой рукой в сторону самых бедных, покосившихся домишек на дальней окраине, где из труб валил чёрный, удушливый дым. — В Гнилых переулках. Там и ищи себе подобных. И не отсвечивай тут, порядочным людям торговлю портишь одним своим видом.
Её слова ударили меня, как пощёчина. Точнее, как серия пощёчин. Я молча развернулась и побрела прочь, чувствуя, как её презрительный смех и злорадные комментарии соседок-торговок впиваются мне в спину, как ледяные иглы.
— Не обращай внимания на эту корову, — возмущённо пропищал Лаврентий. — Она просто завидует твоей красоте и несгибаемой воле! А ещё у неё, судя по запаху, испортилась половина яблок!
— Она просто видит то, что есть, — устало ответила я, — бездомную, беременную девку без репутации и средств к существованию. И в чём-то она абсолютно права. Нам действительно нужно искать не приличную гостиницу, а любую дыру, где можно спрятаться от дождя и холода.
Наши поиски крыши над головой превратились в удручающий квест по самому дну местного общества. Гнилые переулки оказались настоящим чистилищем этого мира — узкие, кривые улочки, где булыжники были покрыты слизью неопределённого происхождения. Воняло помоями, человеческими отходами и чем-то гниющим. Хмурые, подозрительные лица выглядывали из тёмных углов и подворотен.
Мы заглянули в несколько мест, которые местные жители с большой натяжкой называли постоялыми дворами. В первом хозяин — одноглазый детина с гнилыми зубами и руками, которые явно не мылись с прошлого столетия, — предложил мне "койку в общем зале и отработку на кухне". При этом он окинул меня таким откровенно похотливым взглядом, что я моментально поняла: отрабатывать придётся далеко не только мытьём посуды и чисткой овощей.
— Спасибо, но мне не подходит, — быстро ответила я и выскочила оттуда, как ошпаренная.
Во втором заведении, которое гордо именовалось "Таверной 'Спящий Дракон'", с нас запросили такую сумму, что на все мои деньги — включая то, что я надеялась выручить за кольцо — я смогла бы прожить там не больше двух-трёх дней. А потом что? Опять улица, голод и поиски всё более сомнительных пристанищ.
— Так, — решительно заявил Лаврентий, когда мы в очередной раз оказались на грязной улице под моросящим дождём, — план кардинально меняется. Мы больше не ищем временное жильё. Мы ищем постоянную базу операций. Заброшенную. Бесплатную. И желательно с действующей печкой.
— А где мы такую найдём? — устало спросила я. — Ты думаешь, заброшенные дома с печками просто валяются на дороге?
— Не знаю, — честно признался ёж. — Но искать точно стоит. В крайнем случае, займём какой-нибудь сарай или конюшню.
Я уже была готова окончательно сдаться и просить ночлега в первом попавшемся хлеву, когда мы завернули на самую последнюю, самую забытую богом и людьми улочку на окраине города. Здесь было тише, чище, но и пустыннее — большинство домов стояли с заколоченными окнами.
И тут я увидела его.
Двухэтажный дом стоял особняком, словно стесняясь своего запущенного вида. Но даже в запустении в нём чувствовалось благородство — это было не убожество трущоб, а аристократическое увядание. Нижний этаж с большими, хоть и пыльными, витринными окнами говорил о том, что здесь когда-то была лавка. Широкая входная дверь из добротного дуба, над которой висела покосившаяся, выцветшая, но всё ещё читаемая вывеска: "Пекарня 'Сладкая крошка'".
Верхний этаж, судя по маленьким уютным окошкам с резными наличниками, был жилым. На крыше стояла кирпичная труба — значит, печь была. А во дворе виднелись ветви какого-то большого дерева.
— Лаврентий, смотри! — прошептала я, боясь спугнуть удачу громким голосом.
— Вижу, — так же шёпотом ответил ёж. — Выглядит... перспективно. По крайней мере, не воняет дохлятиной и человеческими отходами. И похоже, что заброшено довольно давно.
Я подошла ближе, осторожно ступая по заросшим сорняками камням мостовой. Краска на ставнях облупилась, местами штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку, но основательность была видна невооружённым глазом — стены крепкие, фундамент не просел, крыша хоть и покрыта мхом, но целая, окна не выбиты.
Я заглянула в мутное от пыли окно первого этажа, прикрыв глаза ладонью от бликов. Внутри царил беспорядок забвения — опрокинутые столы, сломанные полки, груды мусора. Но в углу, в самом дальнем углу помещения, стояла она.
Печь.
Огромная, кирпичная, с широкой тёмной пастью и массивным дымоходом, она была настоящим сердцем этого дома. И я, как кондитер с десятилетним стажем, как профессионал, который знал цену хорошему оборудованию, сразу увидела — это не просто печь для выпечки хлеба. Это было произведение искусства.
Правильная кладка из отборного кирпича. Идеальные пропорции топки. Сложная система дымоходов для равномерного прогрева. Чугунная заслонка ручной ковки. Такая печь могла творить настоящие чудеса — хлеб в ней получался с золотистой хрустящей корочкой и пышным, воздушным мякишем. Пироги пропекались равномерно. А торты... о, в такой печи можно было печь торты, достойные королевского стола.
— Это знак, — выдохнула я, чувствуя, как внутри меня просыпается что-то давно забытое. Надежда.
— Или просто удача, — скептически проворчал Лаврентий. — Давай сначала проверим задний двор. Вдруг там кладбище домашних животных или свалка нечистот.
Я обошла дом по узкой тропинке, заросшей крапивой и лопухами, и замерла.
Задний двор представлял собой настоящий заросший рай. Одичавший, но всё ещё прекрасный сад, где между сорняками можно было разглядеть остатки грядок с травами, заросли смородины и малины, яблони с уже опавшими плодами.
И в центре всего этого великолепия возвышалась она — огромная, раскидистая груша, которая, казалось, подпирала своими могучими ветвями само небо. Её ствол был такой толщины, что его едва ли смогли бы обхватить трое взрослых мужчин. Кора была тёмной, изборождённой морщинами времени, но живой, тёплой на ощупь.
— Какая... мощь, — выдохнула я, невольно прислонившись к её шершавой, приятно пахнущей древесиной коре.
— Спасибо, дорогуша, — неожиданно раздался мелодичный, чуть скрипучий голос, похожий на шелест листвы под ветром. — Приятно слышать комплименты от молодой особы с хорошим вкусом.
После говорящего ежа я уже почти перестала удивляться подобным вещам. Почти.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась я с деревом. — Меня зовут Мэри. А вас?
— Я знаю, кто ты, дитя моё, — мудро ответил голос. — Я всё вижу отсюда. Все дороги, все сердца, все надежды. Меня зовут Груня. Можно просто Груня, без церемоний. Я уже давно не стою на этикете.
Дерево, кажется, внимательно "осматривало" меня невидимыми глазами, и я почувствовала себя как на экзамене.
— Ищешь дом, маленький пекарь? — спросила Груня после долгой паузы.
— Ищу, — честно кивнула я. — Очень ищу. Отчаянно ищу.
— Многие искали до тебя, — печально вздохнула Груня, и её ветви мягко заскрипели. — Но этот дом с характером. Он разборчив в хозяевах. Он помнит своего последнего владельца, мастера Эдвина Добросердного. Ах, какие у него были руки! Золотые руки! Его хлеб был как песня, его булочки с шафраном пахли так божественно, что у меня по весне листья раньше времени распускались от одного этого аромата.
Голос дерева стал мечтательным, полным ностальгии.
— А его медовик... о, дитя моё, какой у него был медовик! Восемь тонких медовых коржей, пропитанного мёдом и коньяком, прослоенного кремом из лучшего масла... Его покойная жена Лианна обожала этот торт. Каждый день рождения, каждую годовщину, каждый праздник — он пёк для неё медовик. А когда её не стало от лихорадки, он больше никогда его не делал. Сказал мне однажды, что вкус мёда теперь всегда будет отдавать горечью потери.
Груня замолчала, погружённая в воспоминания.
— Что с ним стало? — тихо спросила я.
— Загрустил, затосковал и уехал к дальним родственникам в другое королевство. Сказал, что не может больше жить там, где каждый угол напоминает о ней. А дом остался. И тоже затосковал. Он больше не любит чужих. Последние пять лет он стоит пустой, ждёт своего настоящего пекаря. Многие пытались здесь поселиться, но дом их... не принимал.
— Как это не принимал? — заинтересованно спросил Лаврентий.
— Печь не хотела разгораться. Тесто не поднималось. Молоко скисало. Мука отсыревала. Крысы заводились. Сквозняки начинались. Простуды, несчастные случаи... — Груня перечисляла как список военных потерь. — Обычно новые жильцы выдерживали не больше недели.
— И почему вы думаете, что со мной будет по-другому? — спросила я. — Чем я лучше других?
Дерево испытывало меня. Я чувствовала это всем своим существом. Я посмотрела на её могучие ветви, на свой округлившийся живот, на убогий чемоданчик с жалким скарбом.
— Ничем не лучше, — честно ответила я. — Я такая же уставшая, потерянная женщина, как и все остальные. Я злая на весь мир и напугана до смерти. Мне отчаянно нужно место, где можно родить своего ребёнка в тепле и безопасности. И мне больше совершенно некуда идти. А ещё... — я посмотрела в сторону запылённого окна, за которым виднелась печь, — а ещё эта печь... она меня позвала. Не знаю, как это объяснить, но когда я её увидела, то почувствовала... узнавание. Как будто мы встретились после долгой разлуки.
Груня надолго замолчала. Так долго, что я уже начала думать, провалила ли я этот странный экзамен. А потом дерево рассмеялось — звук был похож на мелодичный шелест тысячи листьев под летним ветром.
— Хороший ответ, дитя моё. Честный. Без показного пафоса и ложной скромности. Мне нравится твой характер, девочка. И твоя правильная злость. Она живая, не мёртвая. Хорошо. Я даю тебе своё благословение. Попробуй подружиться с домом. Верни жизнь в эти стены. А я помогу, чем смогу. У меня тут кое-что есть для начала — яблоки, груши, орехи. И травы разные — мята, мелисса, чабрец. Пригодятся для чая и выпечки. А в конторе старосты хранятся бумаги Эдвина: он разрешил поселиться здесь тому, кого примет дом, за уход и ремонт. Узнай об этом, прежде чем открывать торговлю.
— А слышать тебя могут все? — я с тревогой покосилась на улицу.
— Кому открою голос, тот услышит, — тихо ответила Груня. — С Лаврентием иначе: он говорит вслух. А звериную речь вы понимаете не одинаково. Ему птицы расскажут больше, чем тебе.
— Спасибо, — искренне сказала я. — Но сначала мне нужны деньги на самое необходимое.
Прежде чем обживаться в доме, нам действительно требовался хотя бы минимальный стартовый капитал. Я отправилась обратно в центр города, к ювелирным лавкам.
Мастерская Гидеона располагалась в старом доме между лавкой свечника и сапожника. Маленькая, тёмная, она пахла металлом, кислотой для очистки драгоценностей и чем-то ещё химическим. Сам мастер Гидеон оказался маленьким, сморщенным старичком с лицом, изрезанным морщинами, но с цепкими, живыми глазками и золотыми зубами.
Он долго вертел кольцо Мэри в своих жилистых пальцах, рассматривая его через увеличительное стекло, царапал чем-то острым, даже лизнул.
— Старая работа, — наконец проскрипел он голосом, который явно не знал масла уже много лет. — Золото низкопробное, четырнадцать карат, не больше. Камешек с трещиной, огранка примитивная. Максимум пять серебряных монет. И то я иду на убыток из-за вашей женской красоты.
Я быстро прикинула — пять серебряков хватит на неделю скромной жизни, не больше. Этого было катастрофически мало.
— Двадцать, — беззастенчиво соврала я, включив весь свой актёрский талант. — Это кольцо — не простое украшение. Это особый подарок. От самого лорда Алессандро ди Монтефиоре. Он подарил его своей... кузине в знак особого расположения и покровительства. Если он узнает, что местные ювелиры оценили щедрость одного из знатнейших родов королевства всего в пять серебряков, его драконья натура может очень, очень огорчиться. А лорд ди Монтефиоре, как известно, не привык прощать оскорбления.
Глаза мастера Гидеона стали размером с блюдца. Он заметно побледнел, и его руки задрожали.
— Лорд... лорд ди Монтефиоре? — пролепетал он. — Святые небеса... Я же не знал... Простите, миледи... Конечно, пятнадцать! Пятнадцать серебряных монет! И это моё самое последнее, окончательное слово!
— Договорились, — милостиво кивнула я, забирая звонкие монеты. Пятнадцать серебряков! Для меня это было целое состояние! На эти деньги можно было купить муку, дрожжи, соль, сахар, немного масла и даже мёда.
У старосты я подписала договор найма: за ремонт и уход можно было жить в пекарне и торговать; права Эдвина на сам дом сохранялись. Потом я потратила ещё час, обходя лавки и выбирая самые необходимые продукты. Торговцы смотрели на меня с подозрением — молодая женщина в простом платье, явно не из богатых, но покупающая качественные товары. Но деньги есть деньги, и в конце концов мне удалось собрать приличный запас.
Вернувшись к дому, мы с Лаврентием начали "Операцию 'Чистый дом'". Это превратилось в настоящую войну против грязи, пыли и запустения.
Я, непривычная к новому телу и измученная дорогой, пыталась отмыть пятилетние наслоения пыли, грязи и паучьих сетей. Лаврентий руководил процессом с видом опытного прораба и время от времени лично участвовал в боевых действиях.
Главным нашим врагом оказался гигантский паук размером с блюдце, который обосновался в кладовке и явно считал себя полноправным хозяином дома. Лаврентий немедленно окрестил его "Порождением Бездны" и объявил ему войну не на жизнь, а на смерть.
— Оля, он движется! — орал ёж, когда паук попытался переползти с одной полки на другую. — Атака! Атака!
