Страница 6 из 7
— Что?.. — я поднялась, зевая. — Зачем?
— Хочет тебя видеть. Немедленно. За чаем. Наедине. Его Величество.
У меня пересохло во рту.
Я села, укрывшись одеялом, как бронёй.
— Зачем ему я? Я просто… просто ведьма с пирогом!
Я почувствовала, как опять вспыхнули щёки.
— После отбора он обычно ни с кем не разговаривает, — тихо сказала Эклер, явно встревоженная. — Не знаю, чего ждать. Поэтому и разбудила тебя сразу.
Я посмотрела на окно. Свет был мягкий, утренний. За шторами играла тень — розовая, как зефир. Мир будто стал слаще, опаснее и… гораздо интереснее.
Я растерянно посмотрела на смятое платье.
— Пусть дадут мне десять минут, — попросила я. — Не пойду же я к нему спросонья.
— Уже попросила, — отозвалась Эклер, с беспокойством следя за дверью. — Одевайся.
Я усмехнулась. Сердце билось где-то в горле. Всё внутри говорило: это не просто чай. Это начало. Он позвал меня. В одиночку. После пирога. После того взгляда.
Я подошла к зеркалу. Взъерошенные волосы. Сбившееся платье. Сердце, как барабан в оркестре без дирижёра. И всё равно — я улыбнулась себе. Легко. Чуть дрожа. Но искренне.
— Ладно. Пошли пить чай с драконом, который не чувствует вкус, но, кажется, решил распробовать меня.
Эклер кивнула, как старший адъютант перед боем.
— Вот теперь ты говоришь правильно, Тея.
Глава 8
Непринуждённо. За чаем. С драконом, который не улыбается, не чувствует вкуса и, вероятно, имеет зубы не только ради эстетики. Чудесно.
Меня провели по дворцу — слишком торжественно, слишком медленно, как будто я не ведьма с непонятным прошлым, а кандидат на трон. Ковры под ногами были мягкими, как взбитые сливки, потолки — высокими, как ожидания тех, кто здесь живёт, а стены — глухо блестели от гобеленов, в которых сцены славных битв чередовались с изображениями печёных гусей. Классика.
Мы свернули в один из боковых коридоров, и мне показалось, что воздух стал тише. Словно сам замок приоткрыл мне один из своих закрытых, полузабытых лепестков. И вот — двери. Невысокие, но тяжёлые. Посыльный постучал — и без приглашения распахнул их, словно я была не гостья, а служанка с отчётом о сковороде.
Я вошла.
Малый зал. Но вовсе не убогий.
Наоборот — в этой скромности была интимность. Тишина. Покой. Окно во всю стену — панорамное, открытое в сад, где ветер шевелил крону как мех золотого кота. Стол — небольшой, круглый, сервирован с таким изяществом, что даже ложка казалась аристократкой. Чайник — тонкий, фарфоровый, розовый, как румянец юной леди, впервые услышавшей слово «соблазн». А рядом — две чашки. Две.
И он. Амарель.
Не стоял. Сидел. В инвалидном кресле у окна — как будто не по причине, а по собственному выбору. И кресло под ним — не ограничение, а трон, созданный для того, кто может повелевать, не вставая.
Я увидела его профиль, подсвеченный мягким утренним светом: высокие скулы, прямая, строгая линия носа, тонкий изгиб губ, в которых не было ни капли тепла, ни намёка на улыбку. Он был не просто красив — он был выточен, как будто кто-то создал идеального мужчину из холода, стали и одиночества. Но в этой безупречности не было надменности. Была тишина. И сосредоточенность. И ледяная уверенность в себе.
Волосы — длинные, ровные, цвета первого снега, тяжелыми прядями падали на плечи. Он не трогал их. Даже не шевелился. Лишь медленно перевернул страницу книги в руках. Ни одного жеста впустую. Ни одного взгляда, пока не нужно.
И всё-таки — я знала, что он чувствует моё присутствие.
Когда он посмотрел на меня — я поняла, почему женщины боятся влюбляться.
В его глазах не было ни огня, ни интереса, ни желания. Было знание. Было предупреждение. Был приговор. Серебристые, чистые, холодные — они не смотрели. Они рассекали.
Я почувствовала себя не ведьмой. Не поваром. А чьей-то мыслью, вторгшейся в его порядок.
И всё же… во мне не было страха. Было странное, тёплое, колючее ощущение — как будто я стою в снегу, но под кожей уже начинается весна.
Я подошла ближе. Он закрыл книгу. Медленно. Как будто закрыл между нами целую историю. Пока ещё — не начатую.
И в этот момент я поняла: он может быть прикован к креслу. Но именно он — держит весь этот замок на своих плечах. Без магии. Без слов. Только силой тишины.
Тишина. Такая, в которой слышно, как чай в чайнике медленно отдаёт аромат воздуху.
Я не сделала ни реверанса, ни поклона. Только подошла к столу и остановилась, сдерживая собственный пульс, который явно решил сыграть чечётку на рёбрах.
— Госпожа Лаванда, — сказал он, голосом, в котором можно было бы замораживать розы. — Доброе утро.
Я чуть улыбнулась. Потому что иногда, если ты не можешь быть колдуньей — оставайся вежливой.
— Ваше Величество, — кивнула я. — Чай пахнет… интригующе.
Он не ответил. Только слегка кивнул и указал на стул напротив.
И вот так — начался наш разговор. Без фанфар, без свидетелей, без магии. Только он, я, чай с оттенком роз и два человека, не умеющих быть простыми.
— Госпожа Лаванда, — произнёс он, подняв на меня глаза, — кто вы сегодня? Фея кухни, актриса бала… или очередной кулинарный мираж?
Голос его был бархатным и ледяным одновременно, как шелковый шарф, в который завернули лезвие. Он говорил тихо, сдержанно, почти лениво — но каждое слово, словно остро отточенная вилка, тыкалось в меня, примеряясь: где тонко? где больно?
Я улыбнулась. Не ярко. Не демонстративно. Просто — спокойно. С тем самым внутренним «нет, милый, ты меня не испугаешь» во взгляде.
— Сегодня я просто женщина, которая умеет печь пироги, — ответила я мягко. — А кем вы хотите меня видеть, Ваше Величество?
В его глазах мелькнуло. Почти незаметно. Почти ничего. Но я уловила: интерес.
Он откинулся на спинку кресла — небрежно, но с тем изяществом, которое позволено только тому, кто ежедневно играет в шахматы с судьбой. Поднес чашку к губам, не отпивая, и произнёс:
— Откуда вы берёте свои рецепты?
Он ждал ответа с настороженным любопытством.
— Сначала училась у бабушки, потом работала в кондитерской, — ответила я, обхватив чашку. — Этот пирог помню с детства. Своих записей здесь у меня нет.
— Поэтично, — хмыкнул он. — И подозрительно расплывчато.
— Другого ответа у меня нет, — сказала я, сдерживая раздражение. — Могу объяснить рецепт, если вы сомневаетесь.
Он поставил чашку резче, чем собирался.
— Я сомневаюсь не в рецепте. Ваша манера колдовать не похожа на то, что мне о вас рассказывали.
Мне стало холодно. Значит, он заметил не только пирог.
— Что именно вам рассказывали? — спросила я, стараясь не выдать испуга.
— Что вы тщательно рассчитываете каждое заклинание, — ответил он, не сводя с меня настороженного взгляда. — А вчера вы сами удивились результату.
Я посмотрела ему в глаза — прямо, без вызова, но с тем самым упрямством, которое упрямее заклинаний.
— Так и было, — призналась я, сжимая пальцы под столом. — Не хочу убеждать вас в обратном.
Он молчал. Несколько долгих ударов сердца. Смотрел на меня — не как на конкурсанта. Не как на ведьму. Как на женщину, которую не смог выбить из равновесия.
И я знала — он ждал фальши. Он её привык видеть. Но сегодня, за этим столом, перед ним сидела я. С чаем, с пирогом и с правдой, которую не надо украшать глазурью.
— Вы — странная ведьма, госпожа, — произнёс он, не меняя тона. Голос был ленивым, как кошка, свернувшаяся на окне в зимний день, но в каждом слове ощущался холодный щипок. — Откуда вы вообще взялись?
Он смотрел на меня внимательно. Не в упор — а чуть выше, как будто пытался заглянуть внутрь черепа, вынуть тайну, разложить её по полочкам и определить: стоит ли она его времени.
Я могла бы соврать. Лепетнуть что-нибудь про глухие деревни, заброшенные замки, пробуждение силы в тринадцать лет при полной луне и бабку, которая варила зелья из шиповника и подслушанных слухов. Я могла бы. Но не захотела.
Я вдохнула. Медленно, глубоко. Так, как вдыхают перед прыжком в холодную воду, когда уже некуда отступать.
— Я… не из этого мира.
После этих слов сердце забилось так сильно, что я едва слышала тишину.
Его бровь слегка приподнялась. Легкое движение, почти незаметное, но достаточно, чтобы почувствовать, как напряжённо вокруг стало дышать пространство.
— Я не родилась здесь, — продолжила я, тихо, но отчётливо, словно признавала что-то, что сама долго боялась сформулировать. — Я из другого времени. Другого места. Там не было магии. Зато была Москва. Пробки, кофе навынос, много электричества и очень мало сказок. Я была… просто девушкой, которая любила готовить. Работала в кондитерской. Мечтала открыть свою кондитерскую. Пекла. Жила. Иногда — смеялась. Иногда — падала. Чаще — вставала.
Он не перебивал. Даже не моргнул.
— А потом однажды утром я опоздала. С коробкой макарунов и чертовски плохим настроением. Выбежала из дома, увидела, как на дорогу выбежала собака… Маленькая, белая, глупая и слишком храбрая для своих размеров. Я бросилась за ней. И…
Я развела руками, как будто это объясняло всё.
— А очнулась уже здесь. В другом теле. В другой жизни. В мире, где всё пахнет иначе, свет мягче, а чай — розовый. Я понятия не имею, зачем и почему. Но с тех пор — я просто стараюсь не сойти с ума. И не подгореть.
Тишина повисла. Не как пауза. А как скатерть, которой кто-то резко накрыл весь зал.
Он смотрел. Молча. Долго. Словно пытался понять: врет ли она? Или всё же нет. Но главное — не это. Главное — что впервые он видел перед собой не маску, не фасад, не игру. А человека. Живого. Слабого. Смешного. И, может быть, страшно настоящего.
Я опустила взгляд. Не от стыда. От перегрузки. Так не рассказывают на первом чаепитии. Так вообще не рассказывают. Но я рассказала.
Потому что устала быть легендой, которой не являюсь.
Потому что он — первый, кто слушал.
Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Словно внутри у него боролись два зверя: один хотел задать ещё тысячу вопросов, другой — выдрать из меня ответы когтями.
И вдруг, ни с того ни с сего, он… рассмеялся.
Не тихо. Не тепло. А резко. Глухо. Оскорбительно.
Как будто услышал не признание, а самую нелепую шутку этого утра.
— Сумасшедшая, — сказал он, откинувшись на спинку кресла, и его усмешка была такой хищной, что по коже пробежали мурашки. — Нет, правда. Настоящая, чистокровная, розововолосая безумная.
Он смеялся. Хрипло. Сдавленно. Но смеялся. Не со мной. А надо мной.
— Выросли в мире без магии и теперь не отвечаете за здешние законы, — продолжил он с жёсткой усмешкой. — Удобная история, госпожа Лаванда. Особенно если вашу магию начнут проверять.
Я замерла. Губы чуть дрогнули. Внутри словно кто-то тонко и с точностью хирурга перерезал тонкую ниточку — ту, что держала меня на месте.
— Но вы, Тея Лаванда, — он чуть наклонился вперёд, и в его голосе звенел блеск — яда и равнодушия, — опасны не потому, что непредсказуемы. А потому, что живёте в каком-то сахарном сне. Где проблемы решаются вареньем, судьба — кремом, а чувства — слоёным тестом. Проснитесь. Этот мир не для таких, как вы. Он — для тех, кто жалит раньше, чем его укусят.
Я смотрела на него. И хотела сказать что-то. Хотела. Но в горле стояло пустое.
Он отвернулся первым. Плавно, почти равнодушно. И, не глядя на меня, бросил, как крошку с ладони:
— Вы симпатичны, Тея. Как декоративная ошибка в вышивке. Ненужная, но очаровательная.
Когда он потянулся за книгой, с края стола соскользнула серебряная брошь. Я машинально подняла её. Король уже отвернулся, а я так хотела уйти, что сжала находку в кулаке и заметила это лишь за дверью.
Глава 9
КОНКУРС №2
После чая я едва успела вернуться в комнату. Ляпсус выдвинул из корешка тонкую палочку и велел держать её как инструмент, а не как знамя. Потом уменьшился до размера ладони: в таком виде его можно было носить в кармане. Брошь я завернула в платок, чтобы вернуть королю при первой возможности.
Я теребила свою палочку с видом заговорщицы, которая собирается либо победить, либо случайно превратить кого-то в кекс. Вполне вероятно — себя. Магия, как выяснилось, вела со мной исключительно сложные и весьма токсичные отношения.
Зал дворца преобразился так, что у любого интерьерного духа случилась бы истерика. Где раньше сверкали канделябры и стояли мраморные статуи с лицами «мы тут при короле ещё до тебя», теперь высились магические кухонные станции, дымящиеся, шипящие и шевелящиеся сами по себе. Одна прямо сейчас взбивала крем, которому, судя по цвету, не место было нигде, кроме как на волосах безумной единорожки.
Ароматы витали в воздухе как дерзкие дракончики: кориандр, карамель, что-то остро-зелёное с намёком на озон и явно неразрешённую алхимию. Я вдохнула — и закашлялась. Кто-то тут не пожалел магии. Или кориандра. Или совести.
— Ну что, готова к великому кулинарному апокалипсису? — поинтересовалась Эклер, пружиня на лапах. Ее уши были прижаты назад, а глаза сияли весельем, которое меня не радовало.
— Помоги найти мой стол, — попросила я сквозь зубы. — У меня уже руки трясутся, а ты ещё пугаешь.
Мы пробирались сквозь строй стройных и уверенных в себе участниц, каждая из которых была воплощением: «я родилась с золотым венчиком в руке и дипломом Академии магических вкусов». Мантии, платья, самооценка выше потолка. А я — в простом платье, с розовыми волосами, говорящей собакой и лицом «я не знаю, как сюда попала, но у меня есть макаруны».
