— Я больше не могу, — выдохнула я сорвавшимся голосом. — Прошу.
— Тогда остановись сама, — улыбнулся он, не замедляясь.
Но это было не в моей воле. Мои бёдра сами двигались ему навстречу и ловили его глубже. Тянулись к тому, от чего я плакала.
Я смотрела на это откуда-то издалека, холодея от ужаса.
Где кончалась я и начиналась та страсть, вбитая в меня рукой Бранна на сене? Может, во мне и не осталось меня? Может, я вся теперь принадлежала ему?
А он тихо и довольно смеялся всякий раз, когда меня накрывало, как хозяин, у которого хорошо плодоносит земля.
— Ты предала свою хозяйку, Сиве, — шептал он, придерживая меня за бедро и глядя, как я разваливаюсь. — Предала Авирион. А та посадила тебя на цепь, как собаку, и заставила голодать. Я буду щедрым, не бойся. Дам тебе столько, сколько требует твоё тело.
Отстранившись, Бранн пошёл вниз. Развёл меня шире и, прижавшись ртом, слизнул всё, что из меня вытекло. Язык скользнул по острым точкам, что и так уже перегреты. Каждое движение било болью и такой яркой вспышкой, что темнело в глазах.
Вцепившись в лежанку, я протяжно стонала, не в силах это прекратить. На самом краю, когда уже ничего не осталось, Бранн поднялся и вошёл снова.
Нам хватило несколько движений, чтобы тела окаменели и задрожали.
Он не сдержался. На пике из него вырвался низкий рык. Бранн явно не собирался его выпускать. Сделал это не нарочно.
Я застонала следом, и мы кончили, вцепившись друг в друга.
Мокрая и дрожащая, выпитая целиком, я лежала и молча смотрела в потолок, выравнивая тяжёлое дыхание.
Он ещё провёл языком по моей шее, снимая проступившие капли, а потом вышел и с нескрываемым удовольствием оглядел мою руку.
Узор напился сильнее. Поднеся запястье к губам, Бранн поцеловал метку.
— Смотри, какая она красивая, — протянул он, любуясь. — Тёмная, как наши чувства.
Это была насмешка. Никаких чувств между нами не могло быть, поэтому и смешно. Издёвка вышла злее презрения, и я отвернулась.
Он перекатил меня к себе на грудь и, устроив там, взял мою ладонь. Её положил на пах, чтобы я чувствовала, как у него всё ещё твёрдо и что не стоит даже шевелиться. В противном случае это повторится.
— Спи, Сиве, — пробормотал Бранн в мои волосы с хозяйской лаской. — Сегодня ты хорошо постаралась. Я доволен.
Поцеловал макушку, он медленно погладил мои пряди. Я чувствовала себя псом, что улёгся у ног.
Я просто дура, что лежит у него на груди, похваленная за работу. Хоть я и звала это любовным поводком, но понимала, что меня опять заперли в клетку и, пока внутри сидит метка, мне не сойти.
Но самым ужасным было то, что моё тело в руках Бранна снова начинало тлеть.
Глава 2
Бранн
Узор на её руке ещё переливался, когда я поднял с пола рубаху.
Тонкий тёмный росчерк шёл по внутренней стороне запястья и неспешно гас, как уголёк. Свет сползал и уходил под кожу, где ждал следующего раза.
Стоя над Сиве, я размышлял. Перебирал всё, что у меня сейчас было. Сколько налилось и сколько ещё возьмёт, прежде чем нальётся до края.
Восемь месяцев эта дрянь пролежала в башне пустая и недосягаемая, а теперь снова копит и славно это делает.
Девочка спала лицом в подушку. Её каштановые волосы разметались, а сама она дышала глубоко. Тело взяло, что надо, и голову спросить забыло. В комнате пахло ею и мной. От стаи не спрячешь. Да и не надо. Нечего утаивать того, что можно унюхать. Только дурак старается, а стая после лишь смеётся за спиной.
Но где-то про себя я знал и другое. Эта дрянь, что так добротно копится, ей же не впрок. Тёмное всё равно берёт своё. Сколько ночами в неё вливается, столько же и убивает её тихо изнутри. По молодому и крепкому телу этого покамест не видать, но будет вскоре заметно.
Додумывать до конца не стал. Не моя забота, чья кровь горит. Лишь бы не гасла.
Накинув на Сиве шкуру, чтобы товар не выстыл до рассвета, я вышел, притворив дверь.
В общем зале смердело прокисшим пивом.
Аслак со своими сгинул ещё засветло. Этой ночью тут ловить было нечего, а орден не из тех, кто станет коротать ночь в такой дыре. Свои дела они справили, задаток вручили, вогнав крючок, и умчались вдаль к тёплым постелям. Мои же дрыхли вповалку на лавках. Кто-то уже видел десятый сон. Стая с ладонь. Всё, что от неё осталось после того, как я забрал своё. Горстка, которую любой матёрый вожак на востоке проглотит и не поперхнётся.
Только Торд не спал. Сидел у стола, привалившись плечом к стене, и ковырял ногтем кружку. Я взглянул на его обветренное лицо. Тёмно-русая борода была уже с проседью. Серые глаза единственные во всей стае смотрели на меня прямо, а не снизу. И сейчас он поднял их на меня, когда я перешагнул через чью-то вытянутую ногу.
— Ну? — глотнул он пива. — Как оно было?
Я сел напротив, отобрал у него кружку и приложился. Кислятина редкостная, но ничего больше здесь не давали.
— А по звукам непонятно? — спросил я.
Он ухмыльнулся в бороду и отнял пиво обратно.
— Понял, что вы всё, когда она выть перестала. — Торд сделал большой глоток. — Думал, придушил ты её сгоряча. А потом носом повёл. Нет, живая. Только сомлела, — и беззлобно добавил: — Крикливая, тьма её. Я таких люблю.
— Кто ж их не любит.
— Так у тебя аж под дверью слыхать было. — Торд утёр рот тыльной стороной ладони, и в серых глазах промелькнула зависть. — Меня, вон, самого до нужника погнало.
Я забрал у него кружку и не спеша допил, давая ему досмеяться. Пусть веселится, ведь с этого места разговор поворачивал туда, где было уже всё серьёзно. И Торд это чувствовал не хуже меня. Оттого и тянул пиво, балагуря.
— Ладно, наигрался, — стукнул он пустой кружкой о столешницу. — Теперь ты мне, вожак, объясни толком, на кой ляд она нам сдалась?
— Женщина не нравится?
— Женщина хоть куда. — Торд не повёлся на мою уловку, тем и был хорош. — Мне не женщина поперёк горла, а то, что за ней стоит. Меченая баба, а за ней орден, и он придёт не завтра, так к листопаду. Нас вот. — Он провёл рукой по воздуху, показывая тёмный зал, обводя то, что осталось от стаи. — Потащим её через полземли, чтоб однажды нам за неё глотки-то и порвали? Сдай обратно, покуда целы. Пущай серые со своей дрянью сами возятся.
Резон в этом был. Торд редко говорил что-то опрометчиво. Худо одно: он смотрел на доску с одной клетки, я же всю партию держал в голове.
— Орден пришёл не за бабой, Торд. — Я откинулся к стене и вытянул ноги. — Он примчался за Лодином.
— За дохлым-то?
— За тем, что этот дохлый оставил, — протянул я лениво. Так оно и было. Всё уже случилось и объяснять — только ворошить прошлое. — Сундук его книг — у меня. Кухня тоже. Обряд, которым гасят силу, сжигают вожака и камень крепости — и это у меня. Они это знают, тьмой клянусь, оттого и приползли. А бабу приволокли задатком, чтобы показать, что они не голодранцы с большой дороги, что вещами Лодина владеют живьём и метку на живом теле носят. Дескать, гляди, вожак, мы всерьёз.
— Тогда тем паче. — Подавшись вперёд, Торд упёрся локтями в стол. — Забрали своё доказательство да разошлись. Чего они тебе оставили?
— А вот тут вкусно, — усмехнулся я, потому что здесь и вправду было интересно. В этом месте я их и взял. — Метка в чужих руках мертва. Без меня она лишь тёмный рисунок на коже, и изучай его хоть до седых мудей, ничего он им не даст. Оживает только при мне. Я им это на торге и выложил. При всём их учёном синклите. Притащили её, связанную, поставили посреди залы, и она при виде меня потекла так, что у всех носы в потолок задрало. — Я развёл руками. — Забрать девку у меня — значит унести дохлую железяку. Если оставляют при мне, то получают дойную скотину, которую ни кормить не надо, ни рук марать. Что они и выбрали.
Торд несколько минут катал мой расклад в голове.
— Сговор, стало быть.
— Всё так. — Я поймал взгляд корчмаря, дремавшего за стойкой, и кивнул на кружку. Тот сразу заворочался. — Несложная задача: они дают мне ключ, как дочитать книги Лодина. Половина его сокровищ мертва простым взглядом, Торд, чистые страницы, а в них всё, чего мне недостаёт. Ключ у ордена. В обмен я довожу девку до нужного состояния и возвращаю её созревшей, к сроку.
— К какому сроку?
Дождавшись, пока корчмарь доволочёт пиво, я его отхлебнул. Вот к этому месту я и вёл свои рассуждения, тут и вся соль.
— К тому, что назначу я. Готовность — за мной. Пока я не скажу, что девочка созрела, урожая им не видать. А созреет всё равно тогда, когда мне станет угодно. Хоть к листопаду, хоть через три зимы. Они мне верёвку на шею накинули, спору нет, да только другой конец я сам держу.
— И они пошли на это? — глянул на меня исподлобья Торд.
— Пошли, — кивнул я. Псам под хвост их учёную спесь. — Думают, что купили меня. Чужими руками довести оружие до боевого, снять урожай да не запачкаться.
Про то, что у меня в голове вертелись и другие мысли, я Торду говорить не стал. Иногда лучше что-то держать при себе, даже в тайне от своей правой руки. Я думал, что полностью купил у них Лодина. А человек, дочитавший его книги до конца, однажды сможет то, чего сам орден и в помине не умеет.
— Обе стороны довольны, — закончил я. — Обе уверены, что переиграли друг друга.
— Один из вас дурак, — хмыкнул он.
— Само собой. — Я отсалютовал ему кружкой. — Оттого и весело.
Торд не улыбнулся. Допил своё пиво, поставил и, проведя ладонью по бороде, посмотрел на меня прямым взглядом.
— Ладно. Допустим, оружие и впрямь знатное, коли и правда стаю разом гасит. — Он на секунду замолчал, собираясь сказать что-то неудобное. — И куда ты с этим оружием целить-то надумал, вожак?
Вот это был хороший вопрос. Я не стал говорить ему, что ответа у меня нет.
Вместо этого из меня вылетело:
— На восток.
А про себя думал, что я держал в руках заряженное оружие, способное однажды разрушить крепость или целый серебряный хребет. Вот только крепости не было. Авирион, под который эта тьма ковалась, — взят, коронован и зашит наглухо. И хоть серебро со стен снято, но одним ударом его не прошибить. Там и Грим со своей стаей, и Велаэна с магией. Мишень разобрала сама себя, пока я гнил в яме. История так сложилась, что теперь мои попытки бесполезны. И вот сейчас я не знал, куда мне однажды это всё разрядить.
Восток — интересное место. Там всегда есть во что.
Кряхтя, Торд поднялся и размял затёкшее плечо.
— Дурное дело возить за собой чужой урожай, — буркнул он. — Ну да тебе виднее.
Я оглянулся на дверь, за которой спала девушка, наполняясь во сне. Тёмная метка тлела, ожидая утра и меня.
— На рассвете уходим, — обронил я ему в спину. — Её посадим ко мне в седло.
— Стало быть, всё же тащим.
— Заберу с собой.
Торд ушёл досыпать, а я остался сидеть над пустой кружкой и не сразу сообразил, что тут же отмёл вариант, когда я мог отдать девчонку обратно. Я, который не делал вздоха, не взвесив всё, просто это не рассматривал.
Подумал, что усталость. С кем не бывает под утро и после такой ночи.
Глава 3
Сиве
Когда я проснулась, то тут же почувствовала тяжесть между ног. Меня медленно вытягивало из сна ноющей болью. Тело саднило, а бёдра слиплись. И ещё не распахнув глаз, я уже знала почему. Его семя засохло за ночь на коже.
Течная сука.
Вот так я безжалостно назвала себя, уткнувшись лицом в подушку, что пахла им. Словно речь шла о другой бабе, а не обо мне.
Моя вторая половина, взирающая на меня со стороны, была холодна и беспристрастна.
Постель уже остыла, видимо, Бранн давно поднялся.
Повернувшись на спину, я уставилась на покосившиеся тёмные балки под потолком. Ночь эта мне не приснилась, и назад её не отмотать.
— Долго спишь, — протянул низкий бас сбоку.
Я вздрогнула и повернулась. Бранн сидел у окна. Его серое лицо и отяжелевшие веки говорили о том, что он и вовсе не спал. Мужчина закинул ногу на ногу и грел в ладонях глиняную кружку, над которой поднимался прозрачным облаком пар. Всю ночь не ложился, а слабее от этого не выглядел. Свои светлые волосы он небрежно завязал в хвост. А глаза…
Я поймала себя на том, что смотрю на них, не отлипая. Вязну в их густой и холодной зелени и не могу налюбоваться.
Разозлившись на себя за это, я отвела взгляд.
— Твоё вчерашнее я порвал. — Бранн указал кружкой в сторону стула. — Держи, что нашлось.
На спинке висело платье из коричневой тонкой шерсти со шнуровкой по бокам. И через вырез до середины груди оно было распахнуто так, что прятать нечего.
— Платье шлюхи, — процедила я сквозь зубы и натянула на себя простыню.
— Другого в этой дыре не сыскали. — Он отпил из кружки, не отрывая от меня взгляда. — Не нравится — иди голой. Стая оценит.
Мне хотелось укутаться с головой и не вылезать из постели, чтобы он не видел меня снова во всём разорванном. Но нового тут не было: ночью он рассмотрел всё, и тело это помнило, отдавая тёплой тягучей готовностью внизу. Лишь от одного его взгляда, скользнувшего по ключице.
