Майя родилась в июне. Волосы у неё были тёмные, пальцы длинные, а глаза первые недели казались синими. Я смотрела на неё в роддоме и не понимала, как кто-то мог произнести про неё «не нужна». Даже если тогда она была размером с маковое зерно. Даже если мы жили в чужой квартире и я дорабатывала диплом с ребёнком на руках.
С годами злость стала тише. Не ушла. Осела где-то глубоко, как песок на дне банки. Я рассказала Майе, что её отец и я расстались до её рождения. Никогда не говорила, что он умер, не придумывала героя-полярника или лётчика. Когда она была маленькой, отвечала: «Мы не смогли остаться вместе». Позже добавила: «Он был не готов стать папой». Этого ей хватало до сегодняшнего дня.
В такси после детского центра Майя молчала семь минут. Для неё это рекорд. Потом сняла шапку, взъерошила волосы и посмотрела на меня тем самым тяжёлым взглядом Льва.
— Он мой отец?
Я повернулась к окну. Москва проплывала за стеклом мокрыми вывесками и мартовской кашей под колёсами. Десять лет я готовилась к этому разговору. В реальности ни одной заготовленной фразы не подошло.
— Почему ты так решила?
— Потому что я не тупая, мам. Он спросил, сколько мне лет. Потом у него было лицо, как у нашей классной, когда она увидела таракана в учительской. И ты сказала про шанс стать отцом.
Такси остановилось на светофоре. Водитель сделал музыку тише, видимо, тоже понял, что у нас семейная катастрофа, и теперь мужественно делал вид, что его нет.
— Да, — сказала я. — Лев твой биологический отец.
Майя долго смотрела на свои кроссовки. Потом спросила, знает ли он. Я ответила, что теперь знает. Следующий вопрос оказался хуже.
— А до сегодня?
— Нет.
— Ты ему не сказала, что я родилась?
В её голосе не было обвинения, но я услышала его сама. Наверное, потому что много лет задавала себе тот же вопрос.
— Нет. После нашего разговора я уехала. Он знал о беременности. Дальше мы не общались.
Майя кивнула, но не приняла объяснение. Дома она ушла в свою комнату, закрыла дверь и отказалась ужинать. Я не ломилась следом. Сделала чай, села на кухне и впервые за много лет нашла в интернете Льва Артемьева.
Статей было много. Компания, интервью, строительство школ, деловые рейтинги, фотографии с форумов. Женат не был. Детей нет. Последняя строчка рассмешила так зло, что пришлось закрыть ноутбук.
Телефон завибрировал через минуту. Письмо пришло на рабочую почту, адрес которой легко находился на моём сайте иллюстратора. От: Лев Артемьев.
«Ася. Я не буду приезжать и пугать Майю. Не стану ничего делать за твоей спиной. Мне нужно двадцать минут. Только с тобой. Скажи где и когда. Пожалуйста».
Я прочитала дважды. Потом удалила письмо. Через пять минут достала его из корзины.
Глава 3
Майя не пошла в школу на следующий день. У неё разболелся живот — настоящий, не выдуманный. Я знала разницу. Она лежала на диване, поджав колени, смотрела мультики без звука и каждые несколько минут проверяла телефон, хотя никто ей не писал. Я отменила утренний созвон, сварила овсянку и решила, что разговор откладывать нельзя. Тайны удобны взрослым. Детям от них только страшнее.
Мы сели на кухне. Майя ковыряла ложкой кашу и ждала. Я рассказала ровно столько, сколько могла выдержать девятилетняя девочка: мы с Левом были молодыми, любили друг друга, жили бедно, я забеременела. Он испугался и сказал, что ребёнок ему не нужен. Я уехала. Не рассказала о родах. Потом жизнь пошла дальше.
— Он сказал, что я ему не нужна? — спросила Майя.
Вот почему никакие взрослые формулировки не спасают. Можно говорить «не был готов», «боялся ответственности», «не справился». Ребёнок слышит ядро.
— Он сказал, что ребёнок нам сейчас не нужен, — ответила я. — Это было ужасно. И неправильно. Но он говорил про ситуацию, которую не умел вынести. Он тебя не знал. Тебя ещё никто не знал, даже я.
Майя отвернулась. На холодильнике висел её рисунок с тремя котами, которые летят в космос на чайнике. Мне захотелось снять его, прижать к груди и доказать всем мужчинам двадцатитрёхлетнего возраста, что вот это они предлагают уничтожать, когда пугаются денег и жизни. Глупое желание. Лев давно не был тем парнем. Только фраза осталась прежней.
— А почему он не нашёл нас потом?
Я не знала. Именно это признала.
— Я уехала. Поменяла телефон. Мама помогла. Я не хотела, чтобы он находил.
— А он хотел?
— Не знаю, Май.
Она наконец подняла глаза.
— Спроси.
Я усмехнулась без веселья.
— Это не контрольная, где мне надо собрать ответы.
— А мне надо.
В этой фразе не было детского каприза. Дочь имела право на ответы, которые я десять лет могла не искать. И тут мы упёрлись в неприятную вещь: мой отказ знать больше не касался только меня.
Я написала Льву сама. Не из корзины письма, а коротко в ответ: «Сегодня в пять. Кафе на Малой Дмитровке. Двадцать минут». Он ответил через три минуты: «Буду».
К пяти я уже жалела. Оставила Майю с тётей Инной, которая приехала к нам на пару дней из Нижнего. Она знала, что мы встретили Льва. Села на диван, выслушала и сказала только: «Ну вот». Это «ну вот» мне не понравилось, но времени спорить не было.
Лев ждал у окна. Без костюма, в тёмном свитере и куртке, которую снял и повесил на спинку стула. Перед ним стоял нетронутый кофе. Когда я вошла, он поднялся. Я отметила идиотские детали: седой волос у правого виска, царапину на костяшке, часы, которые стоили, вероятно, дороже моей машины. Затем заставила себя сесть.
— Двадцать минут, — напомнила я.
— Я понял.
Он не пытался коснуться. Даже руку не протянул. Заказал мне чай, когда официант подошёл, а потом спросил, можно ли посмотреть фотографию Майи. Это выбило сильнее, чем если бы начал требовать встречи.
— Ты вчера насмотрелся.
— Вчера я ничего не соображал.
Я открыла телефон и показала одну фотографию с конкурса. Майя в белой рубашке, волосы в хвосте, диплом прижат к груди, рот растянут в редкой широкой улыбке. Лев взял мой телефон двумя руками. У него задрожали пальцы. Он смотрел долго. Мне стало неуютно от собственного желания отобрать экран и одновременно дать ему листать всю галерею с рождения.
— Когда она родилась?
Я назвала дату. Он закрыл глаза. Посчитал.
— Здоровая?
— Да.
Лев провёл пальцем по краю чашки. Следующий вопрос дался ему заметно труднее.
— Всё было нормально?
— Нет. На восьмом месяце давление, кесарево на тридцать седьмой неделе. Две недели мы провели в больнице.
Лев побледнел. Телефон вернул очень бережно.
— Ты была одна?
— Мама и тётя Инна помогали.
Он провёл ладонью по лицу. Я видела, как в нём поднимается вопрос, и опередила.
— Ты хотел знать, почему я не сообщила? Потому что после фразы «сделай аборт» я не считала тебя человеком, которому должна писать из роддома.
— Я знаю.
— Нет, Лев. Ты не знаешь. Ты не лежал ночью и не считал шевеления, боясь, что ребёнок перестал двигаться. Не выбирал кроватку на сайте с четырьмястами рублями на карте. Не слышал, как мама говорила соседке, что отец ребёнка «не участвует», потому что ей было стыдно сказать правду.
Он не оправдывался. Это раздражало ещё сильнее. Я пришла готовая отбиваться от «я был молодой», а Лев сидел и принимал каждое слово.
— Я искал тебя, — сказал он, когда я замолчала.
Чай обжёг язык. Я поставила чашку.
— Когда?
— На следующий день приехал в Рязань. Адрес помнил. Твоя мама меня не пустила.
Я рассмеялась. Не поверила.
— Мама бы мне сказала.
— Она сказала мне другое. Что ты сделала аборт. И что я получил то, чего хотел.
Мне стало холодно. Кафе было тёплым, батарея под окном жарила так, что стекло запотело, а я сидела и смотрела на него.
— Врёшь.
Лев не вздрогнул.
— Я приезжал ещё пять раз. Дважды в Рязань, потом в Нижний, когда узнал про твою тётю. Она тоже со мной не разговаривала. Я писал на старую почту. Письма возвращались. Потом твоя мама позвонила сама и сказала, что ты просишь оставить тебя в покое.
— Моя мама умерла три года назад, — сказала я тихо. — Очень удобно теперь всё свалить на неё.
— Я не сваливаю. Я мог искать дольше. Мог не поверить. Мог найти через год, через два. Не сделал. Это моя вина. Но я десять лет думал, что ребёнка нет.
Я встала. Двадцать минут закончились. Лев тоже поднялся, но не удерживал.
— Майя спросила, хотел ли ты нас найти, — сказала я. — Я пришла за ответом. Получила. Дальше не знаю.
Он смотрел на меня так, как десять лет назад не смотрел ни разу. Без уверенности, что можно договориться.
— Я хочу её увидеть. Когда ты решишь, что можно. На любых условиях.
— А если я не решу?
Лев медленно выдохнул.
— Тогда я буду ждать. Но исчезнуть снова не смогу.
Я вышла из кафе и набрала тётю Инну ещё на тротуаре. Она ответила бодрым голосом, спросила, купить ли хлеб. Я не поздоровалась.
— Лев приезжал к вам десять лет назад?
На том конце стало тихо. И этого молчания мне хватило.
Глава 4
Тётя Инна не врала. Это было хуже. Она села на моей кухне, обхватила кружку ладонями и рассказала, как Лев действительно приезжал в Нижний. Дважды. Первый раз стоял у подъезда до поздней ночи, второй оставил записку в почтовом ящике. Мама попросила Инну ничего мне не говорить. Я была на шестом месяце, давление уже начинало скакать, плакала от одного упоминания Москвы. Они решили, что защищают меня.
— От чего? — спросила я. — От информации?
Инна поморщилась.
— От него. Мы видели, в каком состоянии ты приехала. Твоя мать его ненавидела. Я не так категорично, но спорить с Галей тогда было бесполезно.
— И вы обе решили, что мне не обязательно знать, что отец моего ребёнка стоит под подъездом?
Инна опустила глаза в кружку. Оправдываться ей самой уже было неловко.
— Ась, тебе был двадцать один год.
— Именно. Я была взрослой достаточно, чтобы родить, но недостаточно, чтобы самой решить, говорить с ним или нет?
Майя сидела у себя и делала уроки, поэтому мы говорили тихо. Я не хотела втягивать дочь в разбор старых семейных решений. Меня трясло. Не от того, что Лев вдруг оказался невиновным. Невиновным он не был. Его слова никто за него не произносил. Но моя аккуратная история последних десяти лет дала трещину. Я привыкла считать, что сообщила о ребёнке, услышала приговор и исчезла, а Лев пожал плечами и пошёл строить империю. Оказалось, между этими точками было ещё несколько дверей, у которых он стоял, и женщины моей семьи эти двери не открыли.
Инна призналась, что мама сказала ему про аборт. Сама. По телефону. Лев после этого замолчал на несколько недель, потом прислал письмо. Мама письмо порвала. Инна видела конверт, текста не читала.
— Почему ты мне сейчас рассказываешь?
— Потому что Майя его увидела. Дальше врать глупо. И потому что Гали уже нет, а я устала таскать её решения как священные.
Я встала, открыла окно. В квартиру ворвался мартовский холод. На подоконнике стояла чашка Майи с кистями, одна была засохшая, хотя я десять раз просила мыть после гуаши. Обычная жизнь удерживала лучше любых успокоительных.
— Он просит встретиться с Майей.
