— А почему он не нашёл нас потом?
Я не знала. Именно это признала.
— Я уехала. Поменяла телефон. Мама помогла. Я не хотела, чтобы он находил.
— А он хотел?
— Не знаю, Май.
Она наконец подняла глаза.
— Спроси.
Я усмехнулась без веселья.
— Это не контрольная, где мне надо собрать ответы.
— А мне надо.
В этой фразе не было детского каприза. Дочь имела право на ответы, которые я десять лет могла не искать. И тут мы упёрлись в неприятную вещь: мой отказ знать больше не касался только меня.
Я написала Льву сама. Не из корзины письма, а коротко в ответ: «Сегодня в пять. Кафе на Малой Дмитровке. Двадцать минут». Он ответил через три минуты: «Буду».
К пяти я уже жалела. Оставила Майю с тётей Инной, которая приехала к нам на пару дней из Нижнего. Она знала, что мы встретили Льва. Села на диван, выслушала и сказала только: «Ну вот». Это «ну вот» мне не понравилось, но времени спорить не было.
Лев ждал у окна. Без костюма, в тёмном свитере и куртке, которую снял и повесил на спинку стула. Перед ним стоял нетронутый кофе. Когда я вошла, он поднялся. Я отметила идиотские детали: седой волос у правого виска, царапину на костяшке, часы, которые стоили, вероятно, дороже моей машины. Затем заставила себя сесть.
— Двадцать минут, — напомнила я.
— Я понял.
Он не пытался коснуться. Даже руку не протянул. Заказал мне чай, когда официант подошёл, а потом спросил, можно ли посмотреть фотографию Майи. Это выбило сильнее, чем если бы начал требовать встречи.
— Ты вчера насмотрелся.
— Вчера я ничего не соображал.
Я открыла телефон и показала одну фотографию с конкурса. Майя в белой рубашке, волосы в хвосте, диплом прижат к груди, рот растянут в редкой широкой улыбке. Лев взял мой телефон двумя руками. У него задрожали пальцы. Он смотрел долго. Мне стало неуютно от собственного желания отобрать экран и одновременно дать ему листать всю галерею с рождения.
— Когда она родилась?
Я назвала дату. Он закрыл глаза. Посчитал.
— Здоровая?
— Да.
Лев провёл пальцем по краю чашки. Следующий вопрос дался ему заметно труднее.
— Всё было нормально?
— Нет. На восьмом месяце давление, кесарево на тридцать седьмой неделе. Две недели мы провели в больнице.
Лев побледнел. Телефон вернул очень бережно.
— Ты была одна?
— Мама и тётя Инна помогали.
Он провёл ладонью по лицу. Я видела, как в нём поднимается вопрос, и опередила.
— Ты хотел знать, почему я не сообщила? Потому что после фразы «сделай аборт» я не считала тебя человеком, которому должна писать из роддома.
— Я знаю.
— Нет, Лев. Ты не знаешь. Ты не лежал ночью и не считал шевеления, боясь, что ребёнок перестал двигаться. Не выбирал кроватку на сайте с четырьмястами рублями на карте. Не слышал, как мама говорила соседке, что отец ребёнка «не участвует», потому что ей было стыдно сказать правду.
Он не оправдывался. Это раздражало ещё сильнее. Я пришла готовая отбиваться от «я был молодой», а Лев сидел и принимал каждое слово.
— Я искал тебя, — сказал он, когда я замолчала.
Чай обжёг язык. Я поставила чашку.
— Когда?
— На следующий день приехал в Рязань. Адрес помнил. Твоя мама меня не пустила.
Я рассмеялась. Не поверила.
— Мама бы мне сказала.
— Она сказала мне другое. Что ты сделала аборт. И что я получил то, чего хотел.
Мне стало холодно. Кафе было тёплым, батарея под окном жарила так, что стекло запотело, а я сидела и смотрела на него.
— Врёшь.
Лев не вздрогнул.
— Я приезжал ещё пять раз. Дважды в Рязань, потом в Нижний, когда узнал про твою тётю. Она тоже со мной не разговаривала. Я писал на старую почту. Письма возвращались. Потом твоя мама позвонила сама и сказала, что ты просишь оставить тебя в покое.
— Моя мама умерла три года назад, — сказала я тихо. — Очень удобно теперь всё свалить на неё.
— Я не сваливаю. Я мог искать дольше. Мог не поверить. Мог найти через год, через два. Не сделал. Это моя вина. Но я десять лет думал, что ребёнка нет.
Я встала. Двадцать минут закончились. Лев тоже поднялся, но не удерживал.
— Майя спросила, хотел ли ты нас найти, — сказала я. — Я пришла за ответом. Получила. Дальше не знаю.
Он смотрел на меня так, как десять лет назад не смотрел ни разу. Без уверенности, что можно договориться.
— Я хочу её увидеть. Когда ты решишь, что можно. На любых условиях.
— А если я не решу?
Лев медленно выдохнул.
— Тогда я буду ждать. Но исчезнуть снова не смогу.
Я вышла из кафе и набрала тётю Инну ещё на тротуаре. Она ответила бодрым голосом, спросила, купить ли хлеб. Я не поздоровалась.
— Лев приезжал к вам десять лет назад?
На том конце стало тихо. И этого молчания мне хватило.
Глава 4
Тётя Инна не врала. Это было хуже. Она села на моей кухне, обхватила кружку ладонями и рассказала, как Лев действительно приезжал в Нижний. Дважды. Первый раз стоял у подъезда до поздней ночи, второй оставил записку в почтовом ящике. Мама попросила Инну ничего мне не говорить. Я была на шестом месяце, давление уже начинало скакать, плакала от одного упоминания Москвы. Они решили, что защищают меня.
— От чего? — спросила я. — От информации?
Инна поморщилась.
— От него. Мы видели, в каком состоянии ты приехала. Твоя мать его ненавидела. Я не так категорично, но спорить с Галей тогда было бесполезно.
— И вы обе решили, что мне не обязательно знать, что отец моего ребёнка стоит под подъездом?
Инна опустила глаза в кружку. Оправдываться ей самой уже было неловко.
— Ась, тебе был двадцать один год.
— Именно. Я была взрослой достаточно, чтобы родить, но недостаточно, чтобы самой решить, говорить с ним или нет?
Майя сидела у себя и делала уроки, поэтому мы говорили тихо. Я не хотела втягивать дочь в разбор старых семейных решений. Меня трясло. Не от того, что Лев вдруг оказался невиновным. Невиновным он не был. Его слова никто за него не произносил. Но моя аккуратная история последних десяти лет дала трещину. Я привыкла считать, что сообщила о ребёнке, услышала приговор и исчезла, а Лев пожал плечами и пошёл строить империю. Оказалось, между этими точками было ещё несколько дверей, у которых он стоял, и женщины моей семьи эти двери не открыли.
Инна призналась, что мама сказала ему про аборт. Сама. По телефону. Лев после этого замолчал на несколько недель, потом прислал письмо. Мама письмо порвала. Инна видела конверт, текста не читала.
— Почему ты мне сейчас рассказываешь?
— Потому что Майя его увидела. Дальше врать глупо. И потому что Гали уже нет, а я устала таскать её решения как священные.
Я встала, открыла окно. В квартиру ворвался мартовский холод. На подоконнике стояла чашка Майи с кистями, одна была засохшая, хотя я десять раз просила мыть после гуаши. Обычная жизнь удерживала лучше любых успокоительных.
— Он просит встретиться с Майей.
Инна посмотрела внимательно.
— А Майя чего хочет?
Вот единственный правильный вопрос. Ни я, ни Лев, ни память о маме. Майя.
Вечером я постучала в её дверь. Дочь сидела за столом, рисовала чёрным маркером какого-то многоглазого кота и слушала музыку в одном наушнике. Я рассказала, что встретилась с Левом. Что он пытался найти меня после отъезда. Что бабушка сказала ему неправду про беременность. Не стала делать из мамы злодейку. Она любила меня. Иногда любовь делает людей такими же опасными, как страх, если им кажется, что они лучше знают, что тебе нужно. Майя слушала хмуро.
— Он хочет меня увидеть?
— Да.
— А ты?
Я села на край кровати.
— Я боюсь.
— Что он меня украдёт?
— Нет. Что ты привяжешься. Что он не выдержит. Что тебе будет больно. Что мне будет больно. Выбирай любой вариант.
Она подумала и сняла второй наушник.
— Я уже знаю, что он есть. Если я его не увижу, я всё равно буду думать. Это лучше?
Нет. Не лучше.
Мы договорились о встрече в субботу днём в кафе рядом с парком. Один час. Я буду рядом. Майя может уйти в любой момент. Она сама выбрала условия и потом полвечера решала, что надеть. От этого у меня ломало виски: ребёнок готовился знакомиться с отцом так же, как готовился бы к новой школе.
Лев пришёл первым. Без подарков. За это я мысленно поставила ему первый плюс и тут же разозлилась на себя за систему оценок. Майя заметила его через стекло, остановилась у входа и сжала мою руку.
— Он страшный немного.
— Он нервничает.
Майя снова посмотрела через стекло. Любопытство у неё быстро победило тревогу.
— Богатые тоже нервничают?
— Представь себе.
Мы вошли. Лев поднялся. На нём были джинсы, обычный серый свитер, никаких деловых людей вокруг. Майя села напротив. Я — сбоку. Первые минуты оказались мучительными. Он спросил, хочет ли она какао. Она сказала, что кофе с молоком. Я напомнила, что ей девять. Майя закатила глаза. Лев неожиданно улыбнулся, и я увидела старого парня с подоконника, который мог смеяться так, что у него появлялась ямка на левой щеке.
Майя тоже увидела. У неё такая же. Она перестала крутить салфетку и спросила без подготовки:
— Ты не знал, что я родилась, или не хотел, чтобы я родилась?
Лев побледнел. Я напряглась всем телом, но не вмешалась. Это её вопрос. Он не спрятался за взрослые слова.
— В тот вечер я испугался и сказал твоей маме, что ребёнок нам не нужен. Это был ты. То есть тогда я ещё не знал, что девочка и что тебя зовут Майя. Но да, я сказал, что не хочу ребёнка.
Майя смотрела на него не моргая.
