– Вы совсем дебилы?
– А чё такого, Славик? Весело же. Мы ничего такого не делаем.
Ржут. Так противно и неприятно.
– Это соска Верта, если ты не в курсе, придурок. Он тебе за это яйца оторвёт, предупреждал же насчёт неё.
– Бля, я не знал!
– Ему будет насрать, знал ты или нет.
Они ссорятся, кричат друг на друга, а я совсем отъезжаю от реальности, сползая спиной по стене, к которой меня приставили. Кажется, кофта сбилась под подбородком, но одёрнуть её сил нет.
– Оставь её, спрячь в ванной за шторкой, пусть проспится. Она обдолбанная, утром всё равно ничего не вспомнит.
– А если вспомнит?
– Молись, чтобы это было не так.
Я остаюсь в тишине. В ванной, куда они меня запихнули, холодно и неудобно. У меня наконец получается тихо плакать. Мысли бродят как в глухом тёмном лесу. Голова неподъёмная. И не очнуться, и не провалиться в забытье.
Последнее у меня выходит только когда я спустя какое-то бесконечное время чувствую знакомый запах и тепло. Выдыхаю, уткнувшись носом в знакомое плечо, и проваливаюсь в темноту.
Глава 2
– Ты принёс нашатырь?
– Да, держи вот.
Резкий запах врывается в ноздри, заставляя встрепенуться как от пинка. Ну и вонь!
– Убери! – пытаюсь оттолкнуть, но руки не слушаются.
Круговерть перед глазами будто кто-то резко останавливает, и к горлу подкатывает тошнота.
– Её сейчас вырвет, Верт.
И да, меня выворачивает. Будто и правда наизнанку. Я не помню, чтобы у меня когда-нибудь так сильно сжимался желудок. Кажется, будто его сейчас вытолкнет наружу вслед за содержимым, а рёбра схлопнутся внутрь.
– Молодец, Конфета, давай ещё раз!
Чувствую, как больно стягивают волосы на затылке, вынуждая наклониться ещё раз. Я вообще не люблю, когда кто-то трогает мои волосы, но сейчас это уж точно не на первом месте.
После того, как меня рвёт второй раз, спазмы стихают, но появляется крупная дрожь, сотрясающая тело. Мне так холодно, что я даже челюсти разжать не могу.
Влажной рукой мне проводят по лицу, прикладывают к щекам снег, заставляя резко вдохнуть.
– Иди сюда.
На плечи ложится мягкая тяжёлая ткань, куртка, судя по всему. Она пахнет приятно и очень знакомо. Безопасно.
– Теперь пей.
Губ касается что-то горячее и приятно пахнущее. Я делаю глоток и, наконец, нахожу силы открыть глаза. Картинка с трудом, но складывается. Я уже в машине, на заднем сидении. С переднего, развернувшись, смотрит Семён Звягин – друг Егора, а сам Егор сидит рядом, обнимая меня, укутанную в его куртку. Смотрит сосредоточенно, напряжённо сведя тёмные брови.
Я в безопасности. Даже дышать становится легче. Дрожь немного отпускает, позволяя дышать свободнее, наконец расслабить сведенные в спазме плечи.
– Кто? – спрашивает он грозно, заметив мой осознанный взгляд.
– Не помню, – мотаю головой едва-едва, но даже от этого движения мир пошатывается.
– Верт, она вряд ли так накидалась сама, скорее всего дерьма подсыпали.
– Вижу, – отвечает хмуро.
Егор берёт меня за подбородок и поворачивает лицо к себе, смотрит встревоженно.
– Юль, что ты помнишь? Тебя не… не тронули?
– Всё как в тумане. – Не узнаю свой голос, настолько он сейчас севший и хриплый. – Но нет, не тронули, это помню. Но, кажется, сфоткали. – Мне так стыдно перед ним, хотя мы многим делились с детства, и я опускаю глаза. – Почти голую.
Вертинский злится. Хоть изображение ещё не совсем чёткое, но я замечаю, как у него на лбу жилка начинает пульсировать сильнее. Егор в бешенстве.
– Ей проспаться надо, Егор, – говорит Семён. – Что-то по-любому вспомнит.
– Давай к нам в общагу, Звяга. Завтра будем разбираться.
Машина заводится и начинает ехать, а меня от вибрации снова мутит. Егор держит крепко, и я прижимаюсь к нему, утыкаюсь носом в грудь. Мне так тепло и уютно, чувство безопасности успокаивает, дыхание становится ровнее.
– Мне было так страшно, Егор, – позволяю себе пожаловаться.
– Я им задницу на нос натяну за это, Юль.
– Особенно, что они… ну… особенно что в первый раз.
– Не имеет значения, в первый это раз или нет, если это без твоего согласия, – отвечает тихо.
Семён за рулём, негромко играет музыка, и он нас не слышит. Мы с другом не впервые говорим на откровенные темы.
– Я ненавижу свою девственность.
– Глупости, Юля, в девственности нет ничего плохого.
– Мне было бы куда проще без неё.
И правда достало. Девочки обсуждают секс, рассказывают, как это классно, а я как белая ворона. Ну кто почти в девятнадцать сейчас ещё этим не занимается? Фрик Юля Сладкова. На шутки парней вечно краснею, и вот этот страх внутри.
– Конфета, не спеши, ты обязательно найдёшь того, кому это сможешь доверить.
И тут я говорю то, что в будущем повлечёт за собой жуткие последствия. Знала бы, что выдерну чеку из боевой гранаты, язык бы себе откусила.
– Я никому не доверяю. Только тебе. Сделай это, Егор, стань моим первым.
После этих слов наступает какой-то вакуум. Я понимаю, что сказала, и от этого становится не по себе. Но обратно забрать слова не хочется, ведь я и правда доверяю только ему.
Разве не с Вертинским я впервые ездила в город без родителей? Впервые села на двухколёсный велосипед. Впервые попробовала алкоголь. Он научил меня плавать и водить машину. Научил мухлевать в картах и как пронести смартфон на экзамены. Заставил научится давать сдачи. С ним было нестрашно, я всегда могла рассчитывать на подстраховку. Почему бы и первый секс не доверить лучшему другу? Он не обидит, не высмеет потом, знает что делать.
Егор молчит, молчу и я. Может, он не услышал? Не разобрал моё бормотание?
– Спи, Конфета, – отвечает всё же, но голос звучит странно, – ты ещё не в себе.
Глава 3
Просыпаюсь от того, что у меня окоченели ноги. А вот спине очень тепло, и, продрав с трудом глаза, я понимаю почему, хоть и не сразу.
Комната в общежитии, окно, кажется, закрыто не полностью, на улице конец января. Одеяло сползло с ног, и даже то, что я в джинсах и носках, особо не спасает. А спине тепло потому, что сзади, обняв меня за талию, спит Вертинский.
Вообще-то, спать в обнимку нам не впервой. Пару раз было, что смотрели кино у меня или у него и задремали. Но не так, чтобы всю ночь, как сейчас.
Мне хочется в туалет и воды. Думаю, лёгкая дрожь не только из-за холода, а даже больше от похмелья.
Хочу аккуратно выползти, стараясь не потревожить друга, но его рука вдруг напрягается на моей талии.
– Не ёрзай, – слышу негромкий голос, ещё хрипловатый ото сна.
Затихаю и спустя пару секунд понимаю, почему он попросил об этом. Понимаю, потому что чувствую, как мне чуть ниже поясницы упирается что-то твёрдое.
У Егора эрекция, и ничего странного тут нет. Дело даже не в том, что мы лежим слишком тесно, просто, насколько мне известно, у всех здоровых парней она есть с утра.
Но смущает меня даже не это, а битый пазл вчерашних воспоминаний. Они заполняют голову, как вода улицы в наводнение.
Я поссорилась с Лилей и решила напиться.
Какие-то мудаки затащили меня в ванную, скрутили и сфоткали мою обнажённую грудь, а потом бросили в холодной ванной.
Не знаю как, но Егор нашёл меня, отогрел и привёл в чувство.
А потом… потом я попросила его переспать со мной.
Дерьмо.
И сейчас мы в постели, в его комнате в общаге, а его член упирается мне в задницу.
Сердце тревожно замирает в груди, а сушь во рту становится сильнее, чем в пустыне. Мы же не…?
Ну нет. Не может быть. Он бы со мной так не поступил, даже если бы я его умоляла. Не в том состоянии, в котором я была.
Как мне вообще смотреть ему теперь в глаза?
– Мне надо в туалет.
А ещё мне надо всё же посмотреть ему в глаза, чтобы понять, как он вчера отнёсся к тому, что я ляпнула. Не обиделся? Или, может, сердится?
Вертинский чуть отодвигается и поджимает ноги, позволяя выбраться из кровати. Вторая койка пуста, значит, Семён ночевал не в комнате, но одеяло, кажется, он забрал с собой.
Я опускаю ноги на пол, нащупываю мужские тапочки и встаю. Первым делом захлопываю плотнее окно. Стягиваю с вешалки Егорову спортивную мастерку и выползаю в коридор.
Время раннее, суббота, общага почти пустая. Мне бы очень не хотелось сейчас кого-нибудь встретить. Я, со следами похмелья и вчерашней туши под глазами, да в мужской секции. Такое себе.
Делаю свои дела и возвращаюсь обратно. Медлю у двери, всё ещё испытывая смущение и стыд за вчерашнее, но всё же вхожу.
Егор уже встал и делает зарядку. Он не пропускает её никогда, даже когда болеет или после весёленькой ночи. Включаю чайник и залезаю в углу на высокий барный стул, откуда-то тут взявшийся. Отрешённо наблюдаю за тем, как Вертинский отжимается. Следующим будет турник, потом пресс. Это я уже наизусть знаю, выучила, каждое утро наблюдая в окно за небольшой площадкой рядом с нашими домами. Сколько Егор не пытался и меня склонить ко всем этим нормативам ГТО, ему не удалось. Спасибо, мне и так хорошо.
– И мне завари, – кивает на чайник, переводя дыхание между упражнениями. – Бутеры сделаешь? Там масло и сыр в холодильнике.
– Угу.
Пока он заканчивает, я достаю продукты и делаю нам лёгкий завтрак. На удивление, отмечаю, что мне дико хочется есть, хотя, по идее, должно быть наоборот – воротить от еды. Егор уходит умываться, а я переставляю чай и тарелку с бутербродами на столик и усаживаюсь с ногами на стул в ожидании.
Он возвращается с футболкой на плече, идёт к шкафу, чтобы надеть свежую, а я впервые отвожу глаза от его обнажённого тела. Я ведь раньше не раз видела его без футболки, но это никогда не вызывало смущения.
А всё вчерашняя глупость. Хочется извиниться за неё, но я даже мысль отметаю. Лучше сделаю вид, что не помню.
Он переодевается и присаживается на соседний стул, начинает есть свой бутерброд с аппетитом.
– Что? – спрашивает, толком не прожевав, когда замечает, как я пялюсь.
– Да ничего, – улыбаюсь. – Просто не понимаю, как ты можешь так отрываться, а потом с утра быть как огурчик. Я умираю от похмелья.
– Практика, – тоже улыбается Егор. – А вообще, Юль, тебя траванули, я уверен, – уже говорит серьёзно. – Расскажи, что помнишь. Я найду ублюдков и заставлю сожрать их собственное дерьмо.
И он это сделает, я уверена. Егор никогда не бросает слов на ветер. В лепёшку расшибётся, но, если сказал, – сделает.
Рассказываю, что помню. Что поссорилась с Лилей, как взяла пиво у какого-то парня, и уже спустя два стакана почти не чувствовала ног. Как затащили в ванную и ржали, как кони, как сфоткали, сдёрнув бельё. А потом пришёл третий и они ссорились, только не помню, почему. После меня оставили в холодной ванной, а потом уже помню, как была в машине с Вертинским.
– Всё как-то прерывисто. Помню, как ты дал мне понюхать нашатырь, а потом как пила чай.
Всё действительно туманно и фрагментами помнится, как в заезженном старом пленочном фильме. Только вот я всё же немного привираю, сделав вид, что не помню, как предложила другу заняться сексом.
– А как ты нашёл меня?
