На плечи ложится мягкая тяжёлая ткань, куртка, судя по всему. Она пахнет приятно и очень знакомо. Безопасно.
– Теперь пей.
Губ касается что-то горячее и приятно пахнущее. Я делаю глоток и, наконец, нахожу силы открыть глаза. Картинка с трудом, но складывается. Я уже в машине, на заднем сидении. С переднего, развернувшись, смотрит Семён Звягин – друг Егора, а сам Егор сидит рядом, обнимая меня, укутанную в его куртку. Смотрит сосредоточенно, напряжённо сведя тёмные брови.
Я в безопасности. Даже дышать становится легче. Дрожь немного отпускает, позволяя дышать свободнее, наконец расслабить сведенные в спазме плечи.
– Кто? – спрашивает он грозно, заметив мой осознанный взгляд.
– Не помню, – мотаю головой едва-едва, но даже от этого движения мир пошатывается.
– Верт, она вряд ли так накидалась сама, скорее всего дерьма подсыпали.
– Вижу, – отвечает хмуро.
Егор берёт меня за подбородок и поворачивает лицо к себе, смотрит встревоженно.
– Юль, что ты помнишь? Тебя не… не тронули?
– Всё как в тумане. – Не узнаю свой голос, настолько он сейчас севший и хриплый. – Но нет, не тронули, это помню. Но, кажется, сфоткали. – Мне так стыдно перед ним, хотя мы многим делились с детства, и я опускаю глаза. – Почти голую.
Вертинский злится. Хоть изображение ещё не совсем чёткое, но я замечаю, как у него на лбу жилка начинает пульсировать сильнее. Егор в бешенстве.
– Ей проспаться надо, Егор, – говорит Семён. – Что-то по-любому вспомнит.
– Давай к нам в общагу, Звяга. Завтра будем разбираться.
Машина заводится и начинает ехать, а меня от вибрации снова мутит. Егор держит крепко, и я прижимаюсь к нему, утыкаюсь носом в грудь. Мне так тепло и уютно, чувство безопасности успокаивает, дыхание становится ровнее.
– Мне было так страшно, Егор, – позволяю себе пожаловаться.
– Я им задницу на нос натяну за это, Юль.
– Особенно, что они… ну… особенно что в первый раз.
– Не имеет значения, в первый это раз или нет, если это без твоего согласия, – отвечает тихо.
Семён за рулём, негромко играет музыка, и он нас не слышит. Мы с другом не впервые говорим на откровенные темы.
– Я ненавижу свою девственность.
– Глупости, Юля, в девственности нет ничего плохого.
– Мне было бы куда проще без неё.
И правда достало. Девочки обсуждают секс, рассказывают, как это классно, а я как белая ворона. Ну кто почти в девятнадцать сейчас ещё этим не занимается? Фрик Юля Сладкова. На шутки парней вечно краснею, и вот этот страх внутри.
– Конфета, не спеши, ты обязательно найдёшь того, кому это сможешь доверить.
И тут я говорю то, что в будущем повлечёт за собой жуткие последствия. Знала бы, что выдерну чеку из боевой гранаты, язык бы себе откусила.
– Я никому не доверяю. Только тебе. Сделай это, Егор, стань моим первым.
После этих слов наступает какой-то вакуум. Я понимаю, что сказала, и от этого становится не по себе. Но обратно забрать слова не хочется, ведь я и правда доверяю только ему.
Разве не с Вертинским я впервые ездила в город без родителей? Впервые села на двухколёсный велосипед. Впервые попробовала алкоголь. Он научил меня плавать и водить машину. Научил мухлевать в картах и как пронести смартфон на экзамены. Заставил научится давать сдачи. С ним было нестрашно, я всегда могла рассчитывать на подстраховку. Почему бы и первый секс не доверить лучшему другу? Он не обидит, не высмеет потом, знает что делать.
Егор молчит, молчу и я. Может, он не услышал? Не разобрал моё бормотание?
– Спи, Конфета, – отвечает всё же, но голос звучит странно, – ты ещё не в себе.
Глава 3
Просыпаюсь от того, что у меня окоченели ноги. А вот спине очень тепло, и, продрав с трудом глаза, я понимаю почему, хоть и не сразу.
Комната в общежитии, окно, кажется, закрыто не полностью, на улице конец января. Одеяло сползло с ног, и даже то, что я в джинсах и носках, особо не спасает. А спине тепло потому, что сзади, обняв меня за талию, спит Вертинский.
Вообще-то, спать в обнимку нам не впервой. Пару раз было, что смотрели кино у меня или у него и задремали. Но не так, чтобы всю ночь, как сейчас.
Мне хочется в туалет и воды. Думаю, лёгкая дрожь не только из-за холода, а даже больше от похмелья.
Хочу аккуратно выползти, стараясь не потревожить друга, но его рука вдруг напрягается на моей талии.
– Не ёрзай, – слышу негромкий голос, ещё хрипловатый ото сна.
Затихаю и спустя пару секунд понимаю, почему он попросил об этом. Понимаю, потому что чувствую, как мне чуть ниже поясницы упирается что-то твёрдое.
У Егора эрекция, и ничего странного тут нет. Дело даже не в том, что мы лежим слишком тесно, просто, насколько мне известно, у всех здоровых парней она есть с утра.
Но смущает меня даже не это, а битый пазл вчерашних воспоминаний. Они заполняют голову, как вода улицы в наводнение.
Я поссорилась с Лилей и решила напиться.
Какие-то мудаки затащили меня в ванную, скрутили и сфоткали мою обнажённую грудь, а потом бросили в холодной ванной.
Не знаю как, но Егор нашёл меня, отогрел и привёл в чувство.
А потом… потом я попросила его переспать со мной.
Дерьмо.
И сейчас мы в постели, в его комнате в общаге, а его член упирается мне в задницу.
Сердце тревожно замирает в груди, а сушь во рту становится сильнее, чем в пустыне. Мы же не…?
Ну нет. Не может быть. Он бы со мной так не поступил, даже если бы я его умоляла. Не в том состоянии, в котором я была.
Как мне вообще смотреть ему теперь в глаза?
– Мне надо в туалет.
А ещё мне надо всё же посмотреть ему в глаза, чтобы понять, как он вчера отнёсся к тому, что я ляпнула. Не обиделся? Или, может, сердится?
Вертинский чуть отодвигается и поджимает ноги, позволяя выбраться из кровати. Вторая койка пуста, значит, Семён ночевал не в комнате, но одеяло, кажется, он забрал с собой.
Я опускаю ноги на пол, нащупываю мужские тапочки и встаю. Первым делом захлопываю плотнее окно. Стягиваю с вешалки Егорову спортивную мастерку и выползаю в коридор.
Время раннее, суббота, общага почти пустая. Мне бы очень не хотелось сейчас кого-нибудь встретить. Я, со следами похмелья и вчерашней туши под глазами, да в мужской секции. Такое себе.
Делаю свои дела и возвращаюсь обратно. Медлю у двери, всё ещё испытывая смущение и стыд за вчерашнее, но всё же вхожу.
Егор уже встал и делает зарядку. Он не пропускает её никогда, даже когда болеет или после весёленькой ночи. Включаю чайник и залезаю в углу на высокий барный стул, откуда-то тут взявшийся. Отрешённо наблюдаю за тем, как Вертинский отжимается. Следующим будет турник, потом пресс. Это я уже наизусть знаю, выучила, каждое утро наблюдая в окно за небольшой площадкой рядом с нашими домами. Сколько Егор не пытался и меня склонить ко всем этим нормативам ГТО, ему не удалось. Спасибо, мне и так хорошо.
– И мне завари, – кивает на чайник, переводя дыхание между упражнениями. – Бутеры сделаешь? Там масло и сыр в холодильнике.
– Угу.
Пока он заканчивает, я достаю продукты и делаю нам лёгкий завтрак. На удивление, отмечаю, что мне дико хочется есть, хотя, по идее, должно быть наоборот – воротить от еды. Егор уходит умываться, а я переставляю чай и тарелку с бутербродами на столик и усаживаюсь с ногами на стул в ожидании.
Он возвращается с футболкой на плече, идёт к шкафу, чтобы надеть свежую, а я впервые отвожу глаза от его обнажённого тела. Я ведь раньше не раз видела его без футболки, но это никогда не вызывало смущения.
А всё вчерашняя глупость. Хочется извиниться за неё, но я даже мысль отметаю. Лучше сделаю вид, что не помню.
Он переодевается и присаживается на соседний стул, начинает есть свой бутерброд с аппетитом.
– Что? – спрашивает, толком не прожевав, когда замечает, как я пялюсь.
– Да ничего, – улыбаюсь. – Просто не понимаю, как ты можешь так отрываться, а потом с утра быть как огурчик. Я умираю от похмелья.
– Практика, – тоже улыбается Егор. – А вообще, Юль, тебя траванули, я уверен, – уже говорит серьёзно. – Расскажи, что помнишь. Я найду ублюдков и заставлю сожрать их собственное дерьмо.
И он это сделает, я уверена. Егор никогда не бросает слов на ветер. В лепёшку расшибётся, но, если сказал, – сделает.
Рассказываю, что помню. Что поссорилась с Лилей, как взяла пиво у какого-то парня, и уже спустя два стакана почти не чувствовала ног. Как затащили в ванную и ржали, как кони, как сфоткали, сдёрнув бельё. А потом пришёл третий и они ссорились, только не помню, почему. После меня оставили в холодной ванной, а потом уже помню, как была в машине с Вертинским.
– Всё как-то прерывисто. Помню, как ты дал мне понюхать нашатырь, а потом как пила чай.
Всё действительно туманно и фрагментами помнится, как в заезженном старом пленочном фильме. Только вот я всё же немного привираю, сделав вид, что не помню, как предложила другу заняться сексом.
– А как ты нашёл меня?
– Не я, Семён. Он пошёл в ванную, а там обнаружил тебя. Причём дверь была заперта на щеколду снаружи. Конфета, будешь баловаться – будешь дома сидеть.
– Конечно, папочка, – кривляюсь. – Если бы я не поссорилась с подругой, я бы не стала пить с тем парнем. Ты зачем её обидел?
Вертинский встаёт, вытирает губы салфеткой и убирает кружки под стенку. Парни есть парни. Зачем же мыть после чая?
– Ты про ту рыжую прилипалу?
– Она хорошая девочка.
Наблюдаю, как возвращается к своей кровати и начинает собирать вещи в дорожную сумку.
– Юля, хорошие девочки так не сосут.
Давлюсь конфетой, которую стащила из вазочки, решив, что Звягин не обеднеет, а Егор их всё равно не ест.
– Фу.
Я давным-давно привыкла к подобным высказываниям. Дружить с парнем – уметь не впадать в ступор от пошлятины.
– Тебе за вещами надо? – спрашивает, собравшись.
– Нет, я вчера всё домой отвезла.
– Тогда поехали.
– Поехали.
Выбрасываю фантик в мусорку и встаю, обуваюсь и тянусь за курткой, которая висит на вешалке. Вот не дал Бог росту, что поделать.
– А это что за хрень?
Я вздрагиваю от неожиданности, когда Егор вдруг подходит и задирает до самого лифчика мою кофту, а потом касается пальцами кожи.
– Эй! – дёргаюсь в сторону.
Сама шокировано смотрю на свой бок. То-то мне было как-то дискомфортно, но я решила, что просто стукнулась. От ремня джинсов и до самого бюстгальтера сбоку живота виднеется тонкая запёкшаяся царапина. Довольно глубокая, учитывая, что кожа рядом с ней даже немного покраснела.
– Часы, – воспоминание приходит вспышкой. – У того, кто схватил меня, на руке были часы, но на браслете что-то острое.
Егор прищуриваться, и его взгляд не сулит ничего хорошего. Я могу быть уверена, что тем утыркам с вечеринки не поздоровится.
По дороге домой я дремлю. Лучше не смотреть в окно, когда едешь в машине с Вертинским. Просить его сбавить скорость бесполезно. Лучше пристегнуться, помолиться или вовсе глаза закрыть. Но помолиться обязательно, и неважно, веришь в Бога или нет.
– Приехали, соня, – просыпаюсь от лёгкого тычка в плечо.
Вот вроде бы и не спала, всё слышала, а под конец таки вырубило.
– Я уснула? – пытаюсь проморгаться.
– Ага. Залила слюнями мне весь ремень безопасности.
Позорище. Хватаюсь ладонью за ремень, но он сухой. А Егор смеётся, и мне хочется его стукнуть.
– Я пошутил, Конфета. Топай, тёть Оля заждалась уже, наверное, котлет нажарила. Имей ввиду, я приду на ужин, так и передай.
– Хорошо, – улыбаюсь. – Звони.
