— Мне нужен воздух, — говорил Рябцев. — Если штольня рабочая и там люди, воздух откуда-то идёт. Игнатова дыра сверху — если она открыта, над ней в мороз стоял бы парок, а сейчас не мороз. Но в дождь или на рассвете, по росе, её всё равно видно: трава вокруг другая. Это можно посмотреть снаружи, не лезть.
— Сколько тебе на это?
— Ночь и утро. И наблюдателя с трубой, чтоб смотрел за дырой всё это время: если оттуда выходит воздух, туда птицы не сядут, и трава не такая, и если там решётка — её видно по тени.
— Следы, — сказал Мельников. — Ещё следы. Они там ездят. Значит, есть колея, и по колее видно, гружёные ездят или порожние. Если гружёные туда и порожние обратно — они туда что-то возят. Если наоборот — вывозят камень.
— Или не камень, — сказал Седов.
— Или не камень.
Мы расписали, кто что смотрит, и на этом остановились, потому что дальше начиналось то, чего нельзя было узнать снаружи: что внутри.
Я назначил на завтра три пары: Юдина с Савостиным — наблюдение за вентиляционной дырой и за верхом; Дьячкова с Бадаевым — за дорогой и колеёй; Рябцева с его сапёром — подход и осмотр края ограждения с безопасного расстояния. Седов брал на себя огневые площадки. Разведка сухого рубежа была назначена через неделю, и к этому сроку мне нужно было прийти не с игнатовым рассказом, а хоть с чем-нибудь проверенным.
А ночью, во втором часу, меня разбудил Мельников.
Он тронул меня за плечо и, когда я сел, сказал негромко:
— Товарищ младший лейтенант. Пост у оврага привёл мальчишку.
— Какого мальчишку?
— Вышел из-за отвала, сам. Идти почти не может.
Я натянул сапоги в холодном сарае и прошёл за Мельниковым через двор в сени Прасковьи.
Его посадили на лавку у порога, и он сидел, весь подавшись вперёд, и мелко трясся. Ему было лет пятнадцать-шестнадцать, и он был худ до того особенного состояния, когда у человека делаются видны кости запястий; ватник на нём был чужой и короткий, и штаны заправлены в обмотки из мешковины. Всё на нём — волосы, брови, плечи, руки до локтя — было покрыто ровной белой пылью, и пыль эта была не грязь и не мука, а известняк, и от неё он казался седым.
— Воды, — сказал я.
Дьячков принёс кружку, и парень взял её обеими руками и стал пить, и зубы стучали о край.
— Не всё сразу, — сказал Дьячков. — Ты по глоточку. Много сразу нельзя.
Я снял с гвоздя чей-то сухой ватник и накинул ему на плечи, и сам сел напротив, на корточки, чтоб не смотреть сверху.
— Как звать?
— Аркадий, — сказал он. Голос был сиплый.
— Аркадий, ты сейчас ничего мне не рассказываешь. Ты сидишь и греешься. Понял?
Он кивнул и тут же, не дожидаясь, заговорил, потому что держал это в себе, видимо, всю дорогу:
— Там... дяденька, там наши.
— Погоди.
— Там наши, их держат, — сказал он, и его затрясло сильнее. — Их гоняют работать.
Прасковья, поднявшаяся на голоса, уже совала ему в руки кусок хлеба, и он взял и стал есть, и я подождал, пока он проглотит первый кусок.
Я мог бы сейчас спросить у него всё сразу — сколько людей, сколько охраны, где вход. Я поймал себя на этом и заставил себя начать с другого.
У меня в сарае, на столе из двери, лежала наша схема, и на ней оставалось пустое место — то самое, куда упиралось всё: ход от входа под высоту, и на нём, по рассказу Игната, ничего, а по здравому смыслу — что-то должно быть, потому что выработка в полтораста саженей не бывает одной прямой кишкой.
Я сходил за схемой через двор и положил её на лавку рядом с ним, повернув так, как поворачивал Игнат, — чтоб дорога шла в ту сторону, в какую идёт.
— Аркадий. Вот это вход, вот это высота. Ты оттуда сейчас вышел?
Он посмотрел, жуя, и кивнул.
— Скажи мне одно. Внутри ход один или он где-нибудь делится?
Он перестал жевать.
— Делится, — сказал он. — Там дальше вправо ещё один, ниже. Туда вода капает. Там нас и...
Он остановился и посмотрел на меня снизу, и глаза у него были совершенно взрослые.
— Дяденька, — сказал он, — их же завтра опять погонят. Они там мины ставят. Немцы им дают ящики и показывают где, а сами стоят сзади с автоматом и близко не подходят.
Глава 6
После первых слов о минах Аркадий поднялся с лавки и подошёл к печке. Рябцев уже пришёл из сарая; Игната разбудили, и он принёс в дом Прасковьи старый план. Я предложил мальчишке табурет, но он остался стоять.
Ему поставили табурет у печки, Прасковья сунула ему в руки кружку с кипятком, забелённым молоком, а он стоял, держал кружку двумя руками и переступал с ноги на ногу, и смотрел не на нас, а на дверь. Так стоят люди, которые за последние сутки поняли, что сидеть — опасно.
— Ты сядь, — сказала ему Прасковья. — Сядь, тебе говорят. Ноги-то у тебя мокрые по колено.
— Я постою.
— Господи, да что ж ты как не свой.
— Прасковья Филипповна, — сказал я. — Пусть стоит.
Она посмотрела на меня сердито и ушла за занавеску, и оттуда слышно было, как она что-то двигает и перекладывает, и вскоре она вынесла ещё ломоть хлеба, положила на стол поближе к Аркадию.
— Рассказывай, да жуй между словами, — сказала она. — Нечего пустому стоять.
Мальчику было лет пятнадцать. Он был худой той худобой, при которой на шее видно каждое сухожилие, в ватнике не по росту и в немецких ботинках без шнурков, обмотанных мешковиной, и у него на лице, на лбу и на виске, была тонкая белая пыль, которая не стёрлась ни от дождя, ни от пота, — и эту пыль я узнал раньше, чем он начал рассказывать, потому что у нас в городе в мирное время возили такой камень на стройку, и у грузчиков были такие же белые брови.
— Аркадий, а по отцу?
Он поднял на меня глаза.
— Павлович.
— Я Гринёв, Андрей Кузьмич, командир взвода. Вот это Рябцев Константин, сапёр. Вот это мельник Игнат Прохорович, ты его знаешь. Сейчас ты будешь рассказывать, и я тебя буду перебивать, и ты не обижайся. Я тебя буду перебивать не потому, что не верю, а потому, что мне надо знать, где ты видел сам, а где тебе кажется.
— Я всё видел, — сказал он быстро.
— Вот и проверим.
Игнат расстелил на столе то, из-за чего я его два дня просил ходить по своим знакомым: старый план выработки, синюю копию на полотняной подкладке, с печатью промкомбината и чьей-то припиской чернилами в углу. Рядом Рябцев положил немецкую карту из того цилиндра, который мы нашли после спада воды, — карту минных полей, из которой проверенным оказался один квадрат и один оказался пустым.
Два листа лежали рядом, и между ними была вся наша задача.
Я поставил его кружку на край стола и придвинул табурет. Аркадий опёрся коленом о сиденье, вытер ладонь о ватник и взял карандаш.
— Рисуй, — сказал я, перевернув мельничную ведомость чистой стороной.
Он нарисовал быстро, уверенно и неправильно.
Я это понял не сразу, а по тому, как Рябцев стал двигать головой. Аркадий рисовал ход от себя, от выхода внутрь, потому что помнил дорогу в том порядке, в каком шёл, — и все повороты у него легли в зеркало: правое стало левым.
— Погоди, — сказал Рябцев, придерживая лист и касаясь ногтем кривой линии. — Ты вот тут куда повернул?
— Налево.
— А шёл ты куда — в гору или из горы?
Мальчик замолчал и повёл рукой в воздухе, и я увидел, как он сам себя путает.
Я снял с безмена, висевшего у Прасковьи у двери, маленькую медную гирьку и поставил её на бумагу.
— Вот это, — сказал я, — место, откуда ты вылез на воздух. Вот эта гирька. Ты теперь рисуй не как шёл, а как будто ты идёшь туда обратно, от гирьки. И рассказывай вслух, что было под ногами, что на голове и чем пахло. Не называй ни квершлагов, ни штреков, ты их не обязан знать.
Он начал снова, от гирьки, и вышло медленнее и совсем иначе.
— Сперва по канавке. Она узкая, в ней вода по ладонь и лёд по краям. Там надо ползти, и лопатки чиркают по верху. Её, наверно, на четвереньках и не пройти большому... я там плечами застревал, я вот так поворачивался, — он показал, выкручивая плечо, — боком.
— Сколько по ней?
— Долго. Я считал до двухсот, а потом сбился.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
