Битва за москву 1941 - 9
Сергей Сорокин
Битва за Москву #9
Он погиб на своей войне — и проснулся в чужом теле, в землянке осени 1941 года. Восемнадцатилетний Андрей Гринёв ничего не помнит, зато за его глазами живёт сорокавосьмилетний солдат, привыкший выживать там, где другие видят только хаос. Впереди — Вязьма, окружение, немецкие танки и рота, у которой одна винтовка на троих, пустой фланг и несколько часов до катастрофы. Здесь нет рации, приказов из будущего и права на ошибку. Есть только земля, страх, смекалка и люди, которых можно успеть спасти. Как сохранить жизнь товарищам по окопу и подарить надежду?
Сергей Сорокин
Битва за москву 1941 - 9
Москва 1941 Том 9
Глава 1
— Ладно. Только шестом пусть он гребёт, — он показал на Юдина, — у него руки правильные.
Осипов тем временем ползал по берегу и выбирал, куда мы будем возвращаться.
— Не к пристани, — сказал он, вернувшись. — Пристань открытая, и подход к ней по чистому. Вот тут ниже, за углом сарая, есть выемка, и от неё до двери десять шагов, и всё это время нас стена закрывает.
— Сумеешь дотянуть провод?
— Провод не потащу, — сказал он. — Кабель по воде — это я вам такую наводку сделаю, что сам себя услышу. Я буду на берегу с аппаратом, а от вас сигнал — фонарём в мою сторону, один короткий. Или человеком.
Договорились так: идёт малая разведка — я, Юдин, Рябцев. Остальные — четверо — ждут в сарае, не высовываясь. Обратный срок — сорок минут. Если через сорок минут нет ни сигнала, ни нас — вторая группа не идёт следом, а осматривает берег из укрытия и докладывает Мельникову.
— А если вы там будете живы и просто задержитесь? — спросил Сиротин.
— Значит, мы задержимся, — сказал я. — Живые с сорок первой минуты уже не ваша забота. Ваша забота — не пойти всем скопом туда, где нас взяли.
Шли в сумерках, по большой воде, вдоль своего берега, под самым обрывом.
Юдин стоял на корме с шестом и работал им без единого всплеска: втыкал, наваливался плечом, вынимал, ведя вдоль борта, чтобы вода стекала по дереву, а не капала. Я сидел впереди, Рябцев — посередине, сжав мешок между колен.
Плотина выросла из сумерек внезапно.
Она была больше, чем казалась с берега: серая бетонная стена метров сорока в длину, с тремя пролётами водосброса, с решёткой перед ними, забитой прошлогодним мусором и ветками. Справа — бык, на нём машинное помещение: кирпичное, приземистое, с узкими окнами и железной дверью, выходящей на площадку.
Над плотиной шёл гул. Вода перехлёстывала через порог одного из пролётов и падала вниз, и от этого гула вся конструкция казалась живой и нетерпеливой.
Мы подошли снизу, слева, там, где тень от быка ложилась на воду.
И тут Юдин сделал то, за что я его после отдельно похвалил: он не повёл лодку к площадке, куда мы шли по первоначальному плану, а ткнул шестом в берег и придержал.
— Товарищ младший лейтенант. Посмотрите на грязь.
От площадки к машинному помещению шла натоптанная дорожка. И по ней сверху, от дороги, спускался свежий след: два человека, недавно, по мокрой глине, с характерным заносом на подъёме.
— Смена, — прошептал Юдин. — Только что прошли.
Я посмотрел на воду под площадкой. Там, у самого уреза, была ещё одна линия следов — идущих обратно.
— Сменились, — сказал я. — Значит, старые ушли, новые пришли, и новые сейчас самые бодрые.
Мы обогнули бык и пошли к глухой стороне — туда, где у машинного помещения не было ни окон, ни двери, только кирпич и каменный выступ старого причала, про который говорил Игнат.
Выступ оказался на месте. Пока Юдин заводил верёвку за выступ, Рябцев держал лодку руками за камень, и это было тяжелее, чем грести, потому что струя действительно клала вправо и требовалось всё время выправлять, — но зато не стукнуло ни разу.
Дверь была с торца. Створка железная, на петлях, приоткрытая на ладонь.
Я присел у порога и посветил под ладонью в щель.
Порог был в грязи, и по грязи шли отпечатки — внутрь. Несколько пар, наложенных друг на друга, и все внутрь.
Ни одного наружу.
— Там кто-то есть, — сказал я.
— Может, вышли по другой стороне, — шепнул Рябцев.
— Может. Но мы будем считать, что есть.
Мы вошли по одному, с промежутком в пять шагов.
Внутри было почти темно и очень шумно — весь корпус гудел от воды, и в этом гуле можно было говорить вполголоса, и я впервые за неделю не боялся собственных шагов.
Первая комната была пустая: чугунная станина без машины, разбитый распределительный щит, кучка соломы в углу, пустые консервные банки. Немцы тут явно ночевали и уже перестали.
Юдин остался у двери — смотреть дорожку караула. Осипов, который остался снаружи, на берегу, был от нас в ста восьмидесяти метрах и в другом мире.
Провода мы нашли сразу.
Они шли поверху, по стене, прихваченные скобами, и уходили в проём во внутреннее помещение — туда, где начинались механизмы затворов.
Рябцев поднял руку и остановил меня.
— Не трогайте ни одной жилы, — сказал он. — И ногами по полу не шаркайте.
Он пошёл вдоль провода, светя в кулак, и я шёл за ним.
Во внутреннем помещении стоял механизм подъёма — редукторы, штурвалы, вертикальные штанги, уходящие вниз, в шахты, к затворам. Всё было в масле и ржавчине. Тут же, у левой стены, лежал ящик, а от ящика вверх и в сторону уходил кабель.
Рябцев присел над ящиком и долго смотрел, не притрагиваясь.
— Заряд, — сказал он наконец. — На затворе. Вот тут, на штанге, и вот тут ещё. Они хотят не плотину валить, они хотят затвор выбить, чтоб уж наверняка открылось.
— А на самой плотине?
— А на самой плотине я вам скажу, когда посмотрю.
Мы прошли в дальний конец, где в стене был проход на тело плотины — узкий, со ступенями вниз. Оттуда несло сыростью и брызгами. На мокрых ступенях темнела глина от сапог: видимо, караул выходил этой стороной. Мы всё равно продолжали считать комнаты занятыми, пока не осмотрели их сами.
Там, на средней опоре, был второй заряд. Его было видно даже от прохода: связка, прикрученная к арматуре, и от неё вниз, к воде, — провод.
— Два, — сказал я.
— Два, — сказал Рябцев. — И я вам, товарищ младший лейтенант, сейчас скажу неприятное.
— Говори.
— Я не знаю, сколько их всего. — Он повернулся ко мне, и в отсветах фонаря лицо у него было очень молодое и очень серьёзное. — Я вижу два. Я могу посмотреть эти два. А сколько ещё в шахтах, под водой, в теле — я не вижу и сегодня не увижу. Мне бы сюда день и сухо.
— Дня нет.
— Я знаю. Дайте мне время на то, что доступно. Полчаса. Я прослежу вот эту линию и пойму, откуда её замыкают. Если управление близко — есть шанс.
— Полчаса у тебя есть.
Я вернулся к двери, к Юдину.
— Что?
— Двое, — сказал он, не поворачивая головы. — Ходят по площадке. Один стоит у угла, второй раз в пять минут спускается к воде и возвращается. У них там ещё кто-то в будке, я слышал голос.
— К нам не ходили?
— Пока нет.
Я взял фонарь, прошёл десять шагов по берегу под стеной, туда, где меня не видно с площадки, и дал Осипову один короткий проблеск в сторону сарая.
Через три минуты от сарая мигнуло в ответ.
Это значило: слышу тебя, живы.
А потом я сделал то, чего мне очень не хотелось делать: подошёл к воде, вынул из планшета заранее приготовленный клочок и написал на нём то, что было правдой, а не то, что было бы приятно.
«Зарядов два, видимых. Сколько всего — неизвестно. Обезвредить не гарантирую. Начинайте пруд».
Клочок унёс Юдин — в лодке, один, шестом, вниз по струе, и вернулся через двадцать минут, мокрый по грудь.
Позже Мельников мне рассказал, как это приняли на берегу.
Игнат, прочитав через плечо Осипова, сказал только:
— Ну и слава богу, что не врёт.
И пошёл собирать людей к старому шлюзу.
Потому что вот это и было главным решением того вечера, и принято оно было не мной одним: мы перестали ставить всё на то, что сапёр успеет.
Рябцев вернулся через двадцать пять минут — он даже не потратил свои полчаса.
— Пойдёмте, — сказал он. — Покажу.
Мы прошли к проходу на плотину, и он присел и показал на связку у опоры — ту, которую было видно от самой двери.
— Вот эта, — сказал он. — Смотрите, как она прикручена. Проволокой, в два оборота, без затяжки. Провод идёт открыто, по бетону, ничем не прихвачен, и заведён сверху, где его любой увидит.
— И что?
