— И место встречи, — сказал я. — Повтори.
— У моста, восточный подход, — сказал Юдин. — Не на мосту, а у насыпи, под откосом с южной стороны, где кусты. Я туда выхожу и сижу тихо.
— А если мы опоздаем?
— Если поезд не пришёл к сроку — я не иду один на мост, — сказал Юдин. — Я занимаю подход и жду сорок минут. Через сорок минут, если состава нет, я посылаю двоих назад по полотну, а сам держу подход, пока меня оттуда не выбьют.
— А если раньше нас придёт немец?
— Тогда я его слушаю и считаю, — сказал Юдин. — И не лезу.
Я посмотрел на него и подумал, что два года назад этот парень ронял обойму от стука доски.
Пробный сбор мы сделали в час тридцать пять — всех, кто идёт, по местам, и я прошёл по составу от паровоза до задней двери связного, считая людей.
Не хватило одного.
— Кто? — спросил я.
Мельников, стоявший внизу с фонарём и списком, провёл пальцем по бумаге.
— Панкратов, — сказал он. — Он не в рейсе. Он у меня на семафоре, на северном.
— А почему тогда...
— А потому что я его в твой список вписал, — сказал Мельников. — Вчера вечером, когда ещё не знали, сколько кто остаётся. Моя ошибка. Я его тебе отдал, а потом сам же поставил на пост, и вышло, что он у меня в двух местах.
Он сказал это без всякого выражения, просто как факт, и тут же перешёл к делу.
— Значит, так. Панкратова я с семафора снимать не буду, там ночью самый смысл и есть. Вместо него тебе в рейс идёт Ерохин. Ерохин у меня во второй смене резерва, его снять можно, и он с Юдиным работал, они друг друга знают. А вместо Ерохина в резерве встанет Кучин, он отдыхал.
— Кучин с рукой?
— Кучин с рукой в резерве может, — сказал Мельников. — Он в резерве сидит, а не бегает. А если поднимут — он мне нужен не стрелять, а докладывать.
Я подумал секунды две.
— Принято, — сказал я. — Одно только: проверь ответ.
— Уже проверяю.
Он ушёл в темноту и через семь минут вернулся.
— Ерохин на месте, у Юдина, доложился. Кучин принял резерв, доложился. Панкратов на семафоре, отозвался. Пары переговорены, обе новые, обе ответили.
— Хорошо.
— И вот ещё что, Андрей Кузьмич. — Мельников понизил голос. — Я твой общий выход держу вот как: если у вас там совсем плохо станет и вы пойдёте пешком, вы пойдёте по полотну на восток. Я на девятом километре, на переезде, поставлю двоих с фонарём. Они там до утра будут. Не потому что я жду плохого, а потому что человеку ночью идти двадцать километров без встречи тяжело.
Глава 5
Я посмотрел на него.
— Спасибо, Пётр Игнатьич.
— Не за что, — сказал он. — Я это не для тебя делаю, я для них делаю.
Александра пришла, когда самое трудное было уже расписано и людям дали десять минут передышки.
Она пришла сама, с той стороны, где стоял санитарный, и поднялась в связной вагон, и остановилась в дверях с вымытым котелком в руке, потому что не сразу увидела, что тут теперь чисто.
— У вас тут жильё, — сказала она.
— У нас тут жильё, — согласился я. — Вечером тут было стекло по щиколотку.
В вагоне, кроме нас, никого не было: люди спали в головном и на паровозе, и печка догорала, и на столе горела гильза с фитилём.
Я сдвинул на край стола карту и планшет. Александра сняла с лавки чей-то вещмешок и поставила его в угол, к остальным, и это вышло у нас одновременно и почти смешно — будто мы вдвоём разбирали комнату.
Сели.
— Сколько у вас времени? — спросил я.
— До двух, — сказала она. — Потом у меня приём, у нас должны подвезти из медсанбата.
— У меня почти столько же. Потом трогаемся.
— Тогда не говорите мне больше про два часа, — сказала Александра.
Я начал ей рассказывать про рейс. Я и не заметил, как начал, — просто по привычке стал перечислять: что состав ограничен одним рейсом, что мастер дал условия, что Юдин выйдет низом, что в четыре десять...
Она слушала, слушала, а потом сказала:
— Андрей.
Я замолчал. Она произнесла моё имя очень тихо, и я наконец услышал её, а не собственный перечень.
— Я вас спрошу одну вещь, и вы мне не отвечайте сразу красиво, — сказала она. — Вы когда-нибудь думаете, что будет после?
— После рейса?
— После войны.
Я открыл рот и понял, что сказать мне нечего. То есть было что — у меня в голове это лежало давно, только я никогда не вытаскивал это на свет и не проверял словами.
— Думаю, — сказал я.
— И что вы думаете?
— Я думаю про дом, — сказал я. — Только не про такой, как в книжках. Я думаю про очень глупые вещи, Александра Тимофеевна. Я думаю про то, что можно снять сапоги и поставить их, и они будут стоять там, где я их поставил. Что можно положить бритву на полку и она будет лежать на полке. Что не надо всё держать в мешке, и мешок в головах, и чтобы одна рука сверху.
Она молчала и слушала, и я говорил дальше, потому что остановиться уже не мог.
— Стол, — сказал я. — Настоящий, который не откидывается и не привинчен. И чтобы на нём можно было оставить недопитый чай, уйти, вернуться через час — и он стоит. И окно, которое не надо закрывать одеялом. И чтобы утром никто никуда не поднимал.
Александра слушала, опустив глаза на свои руки. Руки у неё были красные, с потрескавшейся кожей на костяшках.
— Это вы описали отдых, — сказала она.
— Что?
— Вы описали не дом, — сказала она мягко. — Вы описали отдых. Место, где вы наконец ляжете и вас никто не тронет. Это очень понятно, Андрей, и я сама про это думаю каждую вторую ночь. Только я вас спросила не про отдых.
Я почувствовал, что краснею, и хорошо, что было темно.
— А про что?
— Про то, буду ли я в этом доме, — сказала Александра. — И кем.
Она подняла глаза.
— Вы не думайте, что я вас ловлю, — сказала она. — Я не про свадьбу спрашиваю. Я спрашиваю про очень простую вещь, и мне важно услышать ответ до того, как вы сегодня поедете, потому что потом будет поздно спрашивать спокойно.
— Спрашивайте.
— Я фельдшер, — сказала она. — Я работала в хирургии до вас и буду работать после войны. Я не умею и не хочу переставать. И у меня бывают ночи, когда я не прихожу домой, и бывают недели, когда я прихожу только спать. И вот я хочу знать: в вашем доме со столом и с бритвой на полке для этого есть место? Или вы меня там представляете... — она поискала слово, — при доме?
— Я вас не представляю при доме, — сказал я.
— Не торопитесь.
— Я не тороплюсь. — Я и правда не торопился, я говорил медленно, потому что это было важнее, чем всё остальное, что я сегодня говорил. — Александра Тимофеевна, я почти два года смотрю, как вы работаете. Я ни разу не видел, чтобы вы это делали из-под палки. Если я после войны отниму у вас это, я получу дома чужого человека, который будет меня за это ненавидеть, и правильно будет ненавидеть.
— Хорошо сказано, — сказала она, — но это всё ещё слова.
— Тогда не словами. — Я потёр лоб. — Смотрите. Я после войны не пойду командовать. Я не знаю, что я буду делать, но я довольно сильно подозреваю, что это будет что-то, где чинят и строят. И вот тут я вам скажу неприятное: я вас не смогу устроить туда, где хорошо мне. И вы меня не сможете устроить туда, где хорошо вам. Значит, надо искать не мой город и не ваш город, а место, где нужны оба.
— Такие бывают?
— Такие как раз и бывают, — сказал я. — Их после этой войны будет много. Там, где всё разрушено, нужны и больница, и тот, кто поднимет стены.
Александра долго молчала.
— Вы понимаете, что вы сейчас предложили? — сказала она наконец.
— Понимаю.
— Вы предложили мне не дом. Вы предложили искать вместе.
— Да.
— Это труднее, — сказала она.
— Труднее, — согласился я. — Но это то, что я могу обещать и выполнить. А дом с окном я вам обещать не могу, потому что у меня его нет и я не знаю, где он будет.
Она засмеялась — тихо, почти беззвучно, и это было очень хорошо.
— Знаете, что самое смешное? — сказала она. — Я готовилась к этому разговору две недели. Я даже придумала, что скажу, если вы начнёте про «после войны заживём». У меня была заготовлена отповедь.
— Хотите, произнесите. Мне полезно.
— Не хочу, — сказала Александра. — Она теперь не подходит.
И подвинулась ко мне сама.
Не я — она. Я это запомнил очень отчётливо, потому что весь вечер и всю ночь двигался и командовал я, а тут двигаться пришлось не мне.
Гильза на столе догорала. За стеной паровоз дышал ровно и по-домашнему, как учил слушать Емельян Саввич, и всё было хорошо, и очень долго не было никаких сроков.
Потом она сказала мне в плечо:
— Десять минут.
— Я знаю.
— Вы не знаете, вы часов не видите.
— Я знаю, — сказал я.
Она выпрямилась, и я увидел, как она возвращается к работе: провела ладонями по халату, поправила платок, и лицо у неё стало собранное, и это заняло у неё секунд десять.
— Волосы, — сказал я.
— Что волосы?
— Вот тут. — Я коснулся выбившейся пряди у её виска.
Она подобрала прядь под платок.
— Спасибо. — Она встала, передвинула вымытый котелок к моему вещмешку и остановилась у двери. — Андрей.
— Да.
— Я не буду вас просить беречься. Это глупая просьба и вы её всё равно не выполните.
— Не выполню.
— Поэтому я вас попрошу другое. — Она смотрела прямо. — Когда вернётесь — придите ко мне сами. Не присылайте Осипова с запиской. Придите и покажитесь. Мне надо вас видеть, а не знать.
