Года полтора назад он задал бы этот вопрос иначе: он спросил бы, что делать, если задержится, и подразумевал бы, что всё равно надо начинать. А сейчас он спрашивал по-настоящему.
— Если ты не на месте, — сказал я, — Климов мостик не трогает. Мы не начинаем. Мы ведём наблюдение и ждём, и если колонна уходит — она уходит.
— И ты это скажешь вслух, когда они будут у тебя перед носом?
— Скажу.
— Ты уверен?
— Нет, — сказал я. — Но именно поэтому я хочу, чтобы это было записано сейчас и чтобы ты имел право мне это припомнить.
Седов хмыкнул.
— Записывайте, товарищ подполковник, — сказал он. — Мне так спокойнее идти.
Гурьев раскрыл тетрадь решения, взял карандаш и записал условие. Только закончив строку, поднял голову.
— Теперь главный вопрос, и он не к вам двоим. Допустим, вы их остановили. Шестьсот человек. Куда?
Я попросил вызвать Жарова из двора. Дежурный привёл его к двери и доложил; механик снял пилотку.
— Разрешите. Я по транспорту.
— Заходи.
— Две полуторки и трофейная мои, товарищ подполковник, и автобус, если он на ходу, а он должен быть на ходу, раз их на нём везут. И ещё две подводы я возьму в хозвзводе, мне старшина обещал.
— Это сколько за раз?
— За раз мало, — сказал Жаров честно. — За раз человек семьдесят, из них лежачих десять. Поэтому я их за раз и не повезу. Я повезу тех, кто идти не может. А кто может — тот пройдёт двести метров до торфяной колеи и дальше с сопровождающими к площадке сбора. Оттуда и будем развозить, несколькими ходками. И ещё: мне нужен час на то, чтобы подогнать машины по колее к ольшанику заранее и заглушить. Если я поеду туда после начала, я приеду, когда всё кончится.
— Час у тебя есть, — сказал я.
Гурьев побарабанил пальцами по столу.
— Ладно, — сказал он. — Слушайте решение. Налёт по пристрелянным участкам отменяю. Самойловой — работать только по её записанным ориентирам, и эту запись передать в дивизион под роспись. Гринёву — окно с двадцати до двадцати трёх ноль-ноль. В двадцать три ноль-ноль, если ничего не началось, всё отменяется, и я об этом докладываю наверх сам.
— А если охрана уйдёт с людьми в лес? — спросил Седов.
— Вот тебе и резервный порядок. — Гурьев поднял палец. — Если они бросают дорогу и уходят с людьми на север, в лес, — Самойлова ставит дым на границе, Седов закрывает перекрёсток, Гринёв работает по обстановке и никакого огня по толпе, даже если тебе будет казаться, что оттуда стреляют. Понял, Гринёв?
— Понял.
— Не «понял», а повтори.
Я повторил.
— И последнее, — сказал Гурьев, и голос у него стал совсем обычный, домашний. — Гринёв. Если ты мне их всех положишь, я тебя отдам под суд и сам подпишу. А если ты их вывезешь, я тебе ничего не дам, потому что за спасённых баб и детей наград не выписывают. Ты это учитываешь?
— Учитываю, товарищ подполковник.
— Тогда иди.
Осипов собрал командиров в половине седьмого, в лощине за Гутой, когда солнце уже пошло низко и тени от сосен легли поперёк дороги.
Глава 5
Он расстелил на траве схему связи — не карту, а именно схему: кружки и линии, кто кому и по чему, — и провёл по ней карандашом.
— Слушайте про сигналы, товарищи командиры, и, пожалуйста, слушайте до конца, а не до того места, где вам стало понятно.
Он всегда так начинал, и над ним всегда посмеивались, и всегда потом оказывалось, что он прав.
— Проводная связь у нас идёт вот сюда, на наблюдательный пункт капитана Гринёва в ольшанике, и отсюда на батарею. Дублируем ракетами, и вот тут я вас прошу запомнить твёрдо. Красная — «стой, огня не открывать». Не «противник», не «тревога», а именно «огня не открывать», потому что у нас сегодня красная будет означать людей.
— А если правда противник? — спросил Мельников.
— Тогда ты в него стреляй, а ракету не пускай, — сказал Осипов. — Сегодня ракета не для боя. Сегодня ракета для того, чтобы прекратить.
— Зелёная?
— Зелёная — «колонна остановлена, приступаем к выводу». Две зелёных подряд — «выход открыт, транспорт подавать».
Он поднял голову.
— И, товарищи командиры, самое главное. Если вы не уверены, что вас поняли, — вы не поняты. Повторите. У меня сегодня будет четыре абонента и три ракетницы, и я не хочу гадать.
Климов сидел с краю, обхватив колени, и молчал.
Он вообще стал молчаливее с прошлого года — с той трубы под станцией, после которой он полгода не мог подняться на второй этаж без остановки, — и дышал он по-прежнему коротко, особенно к вечеру.
— Григорий.
— Я.
— Твоё самое трудное — не подрыв.
— Знаю, — сказал он. — Моё самое трудное — не подрывать.
— Условия ещё раз.
Он перечислил ровно, глядя мимо меня, как ученик, не желающий сбиться:
— Первое: головное охранение прошло мостик — это мне подтверждает наблюдатель, я сам оттуда не вижу. Второе: автобус ещё не вошёл в двести метров перед мостиком. Если эти двести метров съедены — я не работаю, потому что я не знаю точно, где у него бензин и что у него в кузове сзади, а рядом дети. Третье: у мостика и на подходе к нему нет пеших, это проверяет наблюдатель. Без всех трёх подтверждений я лежу и не трогаю ничего, хоть мне сверху сам господь бог скомандуй.
— Хорошо.
— Товарищ капитан, — сказал он. — А если я один раз не так пойму?
— Ты переспросишь.
— Некогда будет.
— Значит, не сделаешь, — сказал я. — Не сделать всегда успеешь.
Он кивнул.
В девятнадцать сорок Левченко доложил: колонна прошла Малую Гуту и не встала, идёт дальше; головная бронемашина в трёх километрах от выемки.
Они шли на ночлег в Дубраву и должны были пройти выемку в сумерках.
В двадцать ноль-ноль Седов передал одно слово: «Сижу».
Он успел.
Наблюдательный пункт я выбрал в ольшанике, на бугорке, с которого выемка просматривалась почти вся: слева до поворота, справа до мостика. Осипов притащил туда аппарат и сел ниже меня, в яме, и накрылся плащ-палаткой вместе с аппаратом, чтобы не светил фонариком.
Колонна вползла в выемку в двадцать часов двадцать минут.
Сначала показалась бронемашина — приземистая, восьмиколёсная, в разводах, — и шла она медленно, покачиваясь на ухабах, и за ней шли две подводы, и на второй подводе, свесив ноги, сидели трое и один из них ел.
Потом пошли люди.
Я смотрел на них в бинокль и первые полминуты ничего не мог понять, потому что зрение не складывало это в картину. Шли не строем и не толпой — шли как идёт стадо, растянувшись на всю дорогу от откоса до откоса: женщины с узлами, старики, подростки, кто-то вёл под руку, кто-то нёс на спине, кто-то катил детскую коляску, набитую тряпьём. Шли тихо. Не было ни криков, ни плача, вообще почти не было звука, кроме шарканья, и от этой тишины шестисот идущих людей мне сделалось нехорошо.
Конвойные шли по бокам, по откосам поверху, с интервалом шагов в тридцать, и им явно было скучно и жарко.
— Голова прошла мостик, — сказал Левченко в трубку от своего куста. — Бронемашина за мостиком, подводы за ней, охрана головная — четверо — тоже за мостиком.
— Автобус?
— Автобуса пока нет. Пешие ещё идут, конца не вижу.
Автобус появился в двадцать часов сорок одну минуту.
Он выполз из-за поворота, синий, в пыли, с мятым правым крылом и белыми замазанными окнами, и шёл он на первой передаче, почти шагом, потому что впереди него шли люди и он не мог их обогнать.
— Вижу, — сказал я. — Расстояние до мостика?
— Метров шестьсот, — сказал Левченко. — Идёт медленно, между ним и мостиком человек двести пеших.
— Климов. Слышал?
— Слышал, товарищ капитан. Головное охранение прошло — подтверждено. Автобус в шестистах — это больше двухсот. У мостика пеших нет?
Левченко ответил после паузы:
— Передние уже прошли. Остальные остановились за повозкой в двухстах пятидесяти метрах от мостика. Подход пустой, вижу целиком.
— Три подтверждения есть, — сказал Климов.
— Работай.
Мостик рванул негромко.
Я ожидал, что будет страшнее: он просто хлопнул, как хлопает дверь в пустом доме, и над ним встало белое, и потом уже посыпалось — доски, щебень, — и настил просел с одного края и лёг в ручей.
И сразу же, через три или четыре секунды, за мостиком началась стрельба: это Седов взял головную охрану.
Он взял её грамотно — с двух сторон, коротко, и бронемашина успела развернуть башенку и дать одну очередь по кустам, прежде чем её достали из противотанкового ружья в борт.
А в выемке началось то, ради чего всё и делалось, и чего я боялся больше всего.
Шестьсот человек шарахнулись.
Они шарахнулись все сразу, как вода в ведре, — вперёд, к взрыву, потом назад, и в этот момент их начали давить свои же задние, которые ещё ничего не поняли, и кто-то упал, и над дорогой поднялся крик, от которого у меня заложило уши сильнее, чем от взрыва.
— Красную, — сказал я.
Ракета пошла вверх и повисла, и по всей выемке стало красно.
Стрельбы у нас в выемке не было ни одного выстрела. Ни одного. Это я говорю не хвалясь, а потому, что до сих пор помню, чего мне стоило её удержать: у меня по обоим откосам лежали две роты, и у каждого из этих людей на прицеле был конвойный, и каждый ждал.
— Автобус встал, — сказал Осипов снизу.
Автобус встал не сразу. Он проехал ещё метров сорок, вильнул и остановился боком, потому что люди шарахнулись прямо ему под колёса, и водитель, надо отдать ему должное, тормозил, а не давил.
Теперь он стоял примерно в пятистах шестидесяти метрах перед разбитым мостиком, поперёк дороги, и у меня его было видно целиком.
— Транспортники — пошли, — сказал я.
Жаров перекрыл основной обратный проезд своей подбитой машиной не сам: её толкали восемь человек, потому что заводить её было нечем, — просто выпихнули из-за поворота и бросили поперёк дороги, там, где выемка сужалась, и по полотну назад было не пройти. У самой кромки оставалась мягкая обочина: по ней машина могла попробовать вырваться, но там её ждал наш наблюдатель.
К автобусу пошли трое: Тимохин и с ним двое из отделения Гаврилюка для прикрытия.
Я смотрел на это в бинокль и, честно скажу, дважды порывался крикнуть.
Потому что Тимохин шёл не как положено — не перебежками, не пригибаясь. Он шёл вдоль откоса, в тени, спокойным шагом, и нёс перед собой, как ни странно, монтировку.
У передней двери автобуса стояли двое немцев с автоматами и, увидев его, вскинули оружие; и в ту же секунду сверху, с откоса, щёлкнули затворы, над кромкой показались стволы, и Мельников крикнул в сложенные ладони, очень громко и на плохом немецком:
— Waffen weg! Оружие на землю!
Они стояли ещё секунды три. Их было двое, а на откосе, в полусотне метров, невидимые в сумерках, лежали тридцать человек, и они это понимали.
Оружие они бросили.
Тимохин прошёл мимо них, будто их не было, к кабине, постучал монтировкой по стеклу и показал водителю: заглуши.
