— Давай.
— Колонна идёт по дороге на запад, движется медленно, часто стоит. В голове бронемашина, за ней две подводы с их имуществом. Дальше метров триста пеших, идут по обеим сторонам дороги, конвой по флангам, я насчитал девятнадцать конвойных на том куске, что видел. Дальше автобус.
— Опиши автобус.
— Синий, — сказал Левченко. — Крыло правое переднее мятое. Окна замазаны белым. Дверь передняя, при посадке её двое открывали, и она у них шла туго.
Я посмотрел на Ершова. Ершов кивнул, не поднимая головы от своей папки.
— Дальше?
— За автобусом ещё пешие, немного, и в хвосте грузовик с тентом. В кузове человек пять и что-то накрытое. У грузовика антенна.
— Откуда знаешь, что антенна?
— Прут на кабине и растяжки, — сказал Левченко. — Я такой на «Опеле» видел в мае, товарищ старший лейтенант мне показывал.
— Где сейчас голова колонны?
— Перед Малой Гутой. Идут четыре километра в час, может, меньше: там старики и с детьми.
— Значит, у выемки они будут...
— Около восьми вечера, если не задержатся. А они могут встать: у них норма, я по следам смотрел, они на ночь всегда в деревне.
Всё сошлось: описание мальчика, описание мужика с разбитой ногой, описание разведчика, который ни того ни другого в глаза не видел.
Я пошёл обратно к сараю.
Стась сидел там же и строгал ножиком палочку — Зося дала ему нож и дело, и это было умнее любых утешений.
Я сел на корточки перед Стасем.
— Ты нам помог. Про дверь, про Верку — этого разведчики не знали. А теперь оставайся здесь, с Зосиной помощницей.
Он поднял голову, и я увидел, что он ждал другого.
— Я дорогу помню, — сказал он. — Я могу показать.
— Не можешь. Ты дорогу помнишь из автобуса, у которого окна закрашены. Ты сам мне сказал, что видел небо и провода.
— Ну я бы...
— И, — сказал я, — туда, куда мы сейчас пойдём, детей не берут. Никаких. Ни тех, кто помнит, ни тех, кто не помнит.
Зося забрала нож, сложила и положила на брус. Он насупился, и подбородок у него задрожал, и он изо всех сил делал вид, что это от солнца.
— Там Верка, — сказал он. — Она маленькая. Она без меня не вылезет.
Я посмотрел на пустую щепку, которую он всё ещё сжимал, и протянул ладонь. Стась положил её мне в руку, не глядя. Мне пришлось сперва сглотнуть.
— Расскажи про неё. Как её позвать, чтобы она отозвалась?
— Вера. Верка. Фамилию не знаю, она с Гомеля.
— Сколько ей лет?
— Шесть. Или семь.
— А узнать её как? Во что она одета?
— Маленькая. Волосы белые. У неё кофта серая, с дыркой вот тут, — он показал на локте, — и она всё время за рукав держится. Не за руку, а за рукав.
Зося сняла с бруса тетрадь, положила на колено и записала приметы, повторив вполголоса: серая кофта, дырка на локте.
— Стась, — сказал я. — Я не могу тебе обещать, что мы её вывезем. Я могу обещать другое: если она там, то её будут звать по имени, а не гнать в толпе. Вот этим ты ей помог сейчас, сидя здесь.
Он кивнул, не глядя.
Я оставил его с Зосиной помощницей, немолодой женщиной из той же деревни, — она при нём была вторые сутки и знала, когда он просыпается ночью.
А потом Жаров повёз меня на своей полуторке в штаб полка ломать приказ. Я попросил его дождаться: дорогу и погрузку он должен был объяснить сам.
Приказ, если говорить честно, был не глупый.
Он был составлен по сведениям, которым уже несколько дней.
Двадцать девятого июня наблюдение с воздуха дало по этой дороге движение: колонна, техника, грузовики — и в полку решили то, что решил бы всякий: отходящий транспорт бьют. Дивизион пристрелял два участка — по голове колонны у развилки и по хвосту в сосняке, — и всё, что от нас требовалось, это дать сигнал.
Штаб полка стоял в Речице, в уцелевшем доме с сорванной крышей, накрытой брезентом. Подполковник Гурьев, которого я знал третий месяц, сидел за столом без гимнастёрки, в нательной рубахе, потому что в доме было тридцать градусов, и пил чай из стакана в подстаканнике — бог знает где он его взял и возил с собой всю Белоруссию.
— Гринёв, — сказал он. — Ты почему не на месте?
— Товарищ подполковник, по колонне на дороге Малая Гута — Дубрава. Прошу отменить огневой налёт.
Он поставил стакан.
— Так. Садись и говори коротко.
Я разложил на столе то, что привёз.
— Сведения, по которым назначен налёт, — от двадцать девятого июня, с воздуха. Там сказано: транспорт. Это правда: там есть бронемашина, две подводы и грузовик в хвосте.
— Ну вот.
— А ещё там есть, — сказал я, — от четырёхсот до шестисот человек пеших. Гражданских. Угоняемых. И автобус с детьми.
— Откуда данные?
— Три источника, независимые. Мальчик, спасшийся из колонны и подобранный Кулиничихой, — описал автобус. Мужчина, сбежавший из той же колонны на сутки позже, — описал его же, и назвал примету, которой мальчик не называл. И моя разведка, которая наблюдала колонну сегодня с одиннадцати до четырнадцати и описала автобус так же, не зная ни того, ни другого.
Гурьев отставил стакан и притянул к себе тетрадный листок, где Ершов свёл все три описания в три столбца.
Он читал долго, сверяя строки пальцем.
— Это ты хорошо сделал, что столбиками, — сказал он наконец. — Дальше.
— Дальше главное. Если мы бьём по голове и по хвосту, то между головой и хвостом идут те, кого мы освобождаем. Они побегут. Побегут в поле, в обе стороны, вразброс, и часть побежит вперёд, на разрывы.
— Я это понимаю не хуже тебя, — сказал Гурьев, и в голосе у него появилась та самая усталая жёсткость, за которой обычно следует отказ. — А теперь скажи мне, капитан, как ты остановишь бронемашину и грузовик без артиллерии. Своими сапогами?
— Не бронемашину, — сказал я. — Дорогу.
Я развернул карту Жарова.
Дальше был разговор, в котором я впервые за войну почувствовал, что говорю не как человек, которому что-то разрешают, а как человек, которому что-то поручают.
Я показал выемку перед мостиком: семьсот метров дороги в откосах, канава, ольшаник, торфяная колея за ним.
Я показал, где Климов повредит мостик — не под колонной, а перед ней, после того как головная охрана пройдёт.
Я показал, где Жаров поставит поперёк обратного проезда подбитую машину, которую он ещё позавчера присмотрел в кювете за Гутой.
Я показал два выхода для людей: низом за ольшаник и дальше по торфяной колее — и место, где их примут.
— Красиво, — сказал Гурьев. — А если они не встанут, где ты нарисовал?
— Тогда мы их не берём сегодня и ведём наблюдение дальше.
Он поднял брови.
— То есть ты допускаешь, что колонна уйдёт?
— Я допускаю, что она уйдёт на переход, — сказал я. — Я не допускаю, что мы начнём и бросим на полдороге. Если разрыва между охраной и автобусом не будет, Климов мостик не тронет, и всё отменяется до завтра. То же самое, если у самого мостика останутся пешие: ради расстояния от автобуса мы их под взрыв не подставим.
— А если завтра их посадят в эшелон?
— Тогда я буду виноват в том, что не рискнул, — сказал я. — Но я не буду виноват в том, что положил детей своими руками.
Гурьев допил чай.
— Самойлову позовите, — сказал он в дверь.
Вера вошла через десять минут — в пилотке, в сапогах не по размеру, с планшетом, и сразу, ещё от порога, увидела на столе карту и поняла, о чём речь.
— Товарищ подполковник, лейтенант Самойлова.
— Ты уже майор по повадке, — буркнул Гурьев. — Смотри сюда. Твой дивизион пристрелял два участка. Гринёв просит их не трогать. Скажи мне как артиллерист: что ты можешь по этой дороге, чтобы не накрыть людей?
Вера подошла к столу и стала смотреть, и смотрела долго, водя пальцем вдоль дороги и останавливаясь на отметках высот.
Потом сказала:
— Так: по колонне — ничего. Совсем.
— Почему? Ты же кладёшь точно.
— Я кладу точно по видимой цели с наблюдением и с пристрелкой, — сказала она. — Тут ни того, ни другого. Дорога в выемке, наблюдения у меня оттуда нет, а по пристрелянному участку я работаю по площади. Площадь не разбирает, кто в ней стоит.
— То есть ты отказываешься?
— Я не отказываюсь. — Она полезла в планшет и достала свою рабочую карту, исчерченную карандашом. — Я говорю, что могу. Могу вот тут: восточнее выемки, от поворота до одинокой ветлы. Он у меня в секторе, он открытый, и я его вижу с бугра за Гутой, я там сама лежала. Могу и за мостиком, на дальнем перекрёстке, если там не окажется пеших. И могу дать дым вот на эту границу.
— И всё?
— И всё, товарищ подполковник, — сказала Вера. — И ещё одно: я хочу, чтобы это было записано не «по колонне не бить», а с ориентирами. Потому что «не бить по колонне» мой расчёт понимает так, как понимает, а колонна движется. Через сорок минут она будет там, где сейчас пусто.
Она взяла карандаш.
— Я запишу так: разрешён огонь восточнее выемки, от поворота до одинокой ветлы, при условии, что наблюдатель видит этот участок пустым. Запрещён огонь по всей выемке между её входом и мостиком, а также всюду, где наблюдатель не видит людей и свободного промежутка до них. Если колонна подойдёт к границе — разрешение прекращается само, а не когда кто-нибудь вспомнит.
Гурьев посмотрел на неё, потом на меня.
— Вы сговорились?
— Мы два года работаем, товарищ подполковник, — сказала Вера.
Седов приехал последним, и с ним стало тесно.
Он вошёл, пригнувшись в дверях, — крупный, загорелый до черноты, с новой полевой сумкой, — и, не садясь, наклонился над картой.
Мы с ним за два с лишним года прошли от того разговора в кузове полуторки под метелью до нынешнего, и я до сих пор не назвал бы это дружбой. Это было что-то другое, для чего у меня нет слова: когда ты точно знаешь, где человек прав и где он тебя погубит, и он про тебя знает то же самое.
— Заслон где? — спросил он.
— Дальний. Вот здесь, за перекрёстком, — сказал я. — Чтобы к ним не подошла помощь от Дубравы и чтобы охрана не ушла туда с людьми.
— Взвод дам, — сказал Седов. — Больше не дам, у меня самого дыра на левом.
— Взвода хватит.
— Теперь второе. — Он ткнул пальцем в дорогу. — Мне туда идти лесом одиннадцать километров. Это два с половиной часа, если сухо, и три с половиной, если не сухо. А ночью там болотина.
— Знаю.
— Так вот, Гринёв, я тебя сейчас спрошу при подполковнике, и ты мне ответь при нём же, а не потом по телефону. — Он выпрямился. — Что будет, если я опоздаю?
В комнате стало тихо.
