Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика - 5
Глава 1
Плотный строй давал ощущение: ты видишь товарища, товарищ видит тебя. Это ощущение стоит дорого, и оно, к сожалению, часто врёт. Пяти минутам разнесения видимость не нужна вообще. Ей нужно, чтобы каждый выполнил своё и чтобы никто не строил решения на воображаемой близости другого.
Прямая связь у меня сейчас не работает. Рябова я не вижу и не слышу. И при этом порядок цел: я знаю, что он вышел, он знает время, когда я буду над целью, и он придёт смотреть.
Порядок выдержал потерю прямой связи. Это, если по-честному, самая крупная вещь, случившаяся со мной за эту ночь, и я один во всём самолёте понимаю её масштаб.
— Савченко, — говорю я.
— Я.
— Следующее окно у тебя когда?
Он называет.
— Вот к нему и готовься. В нём тебе надо будет передать, а не принять. Береги его. Если ты сейчас начнёшь долбить в эфир, пытаясь дозваться Рябова, ты его засоришь, а потом он увидит результат и не сможет сообщить.
— Понял, — говорит Савченко и добавляет то, чего я от него не ожидал: — Я тогда до окна руку с ключа уберу. Чтобы не соблазняться.
— Соблазняться, — повторяю я. — Хорошее слово.
— Простите?
— Ничего. Правильно говоришь.
*
— Поворот на боевой через сорок секунд, — говорит Литвинов. — И у нас впереди свет.
Я вижу.
Впереди и чуть правее, ещё далеко, на горизонте стоит рыжее. Не вспышка, не луч — ровное низкое свечение, какое даёт большой открытый огонь под облаками. Облака над ним подсвечены снизу и кажутся ржавыми.
Промышленный район.
Огонь стоит там, где мы видели его в прежнем вылете. Днём Синицын наконец принёс разбор плёнки из кассеты Гущина: выгоревший корпус западнее назначенного нам цеха, нужный цех на снимках различим отдельно. Копия с железнодорожной дугой и каналом у Аркадия. Чьи бомбы подожгли западный корпус, снимок не говорит; ещё в тот заход там уже горело до нашего сброса.
— Аркадий, видишь?
— Вижу, впереди справа. Горит.
— Савченко, у тебя в эфире?
— По-прежнему обрывки на дальнем. По ближнему — работают, много, коротко.
Много и коротко — это внутренняя жизнь их обороны: посты, батареи, кто-то кому-то передаёт наш курс.
Я перекладываю машину на предварительный подход по команде Литвинова и чувствую, как всё внутри меня выстраивается в одну линию.
Дальше — опознавание и выход на прямую. Ради этих секунд мы летели всю ночь.
И вот тут начинается третье столкновение этой ночи, и оно оказывается неожиданно тяжелее зенитного огня, потому что противник в нём — не зенитчик, а я сам.
Огонь впереди растёт.
Он становится подробным: я вижу отдельные очаги, вижу дым, наклонённый ветром, вижу, как внутри рыжего иногда вспухает светлее, и вижу, что вокруг огня — тьма, в которой угадываются прямоугольники и трубы.
Это самая соблазнительная картина, какую можно предложить ночному бомбардировщику.
Потому что вот она — цель. Видимая. Освещённая. Уже знакомая по прежнему заходу. Заходи, бросай в огонь, не промахнёшься, уходи домой с чистой совестью: горело — горит сильнее.
У меня всё тело хочет этого.
Я держу подход и жду штурмана.
— Аркадий.
— Смотрю, — говорит он. — Не мешай.
Секунды.
— Паша, — говорит он. — Пожар не там.
— Уверен?
— Дай мне двадцать секунд подхода, я тебе скажу, насколько уверен.
— Держу.
Двадцать секунд.
За эти двадцать секунд я успеваю пройти всю дорогу, которую в такие минуты проходит человек. Сначала — раздражение: он тянет, а мы на прямой. Потом — торг с самим собой: ну ведь горит там, недалеко, какая разница, там же тот же завод. Потом — тот самый профессиональный аргумент, самый опасный, потому что он звучит разумно: у нас мало топлива, экипаж смешанный, стрелок первый раз, и вообще лучше положить бомбы наверняка в горящее, чем сомнительно в тёмное.
Я знаю этот аргумент. Я его слышал от других и, наверное, от себя. Он всегда выигрывает, когда человек устал.
И ровно поэтому я не даю ему выиграть.
— Говори, — говорю я.
— Смотри со мной, — говорит Литвинов, и это лучшее, что он мог сказать: он не приказывает мне верить, он показывает. — Слева от огня, ниже, у самой границы света. Видишь тёмную полосу, изогнутую?
— Вижу.
— Это железнодорожная дуга. Она у меня на снимке и на схеме. Она изогнута в одну сторону, и она проходит южнее нужного нам корпуса. А наш пожар — видишь? — он западнее дуги.
— Вижу.
— Дальше. Второй признак: канал. — Он говорит быстрее. — Тёмная прямая, за огнём, поперёк. По схеме канал проходит восточнее нужного корпуса. Если бы горел нужный корпус, канал был бы у нас за огнём справа, ближе. Он у нас дальше и левее.
— Совпадает?
— Совпадает. Третий признак — трубы. Их три.
Пока мы идём на предварительном подходе, район смещается к левому борту. Литвинов ждёт, когда трубы выйдут в боковую часть нижнего обзора, и зовёт:
— Дюжев, слева сзади, у края пожара. Трубы видишь?
— Я... — Дюжев напряжённо: — Я вижу две высокие.
— Смотри между ними и чуть за.
Пауза.
— Есть третья, — говорит Дюжев. — Ниже и левее. Тоньше.
— Спасибо. — Литвинов почти рычит от удовольствия. — Три трубы, Паша. По схеме они стоят у нужного корпуса, с его западной стороны. То есть между нами и пожаром. Значит, пожар не у корпуса, а за трубами, дальше на запад. Это тот самый второстепенный корпус, который на контрольном снимке выгорел. Нужный нам — отдельно.
Я смотрю на этот рыжий, живой, огромный огонь и на тёмную полосу строений восточнее трёх труб, где не видно ничего, кроме темноты.
Вот такая у нас работа. Настоящее — там, где темно.
— Точку прицеливания? — спрашиваю я.
— Восточный край цеха, — говорит Литвинов. — Восточный, не центр. По двум причинам. Первая: мимо центра легче промахнуться в уже разрушенное. Вторая: на восточном краю по схеме пристройка и подъездные пути, и если серия ляжет вдоль, мы захватим и край цеха, и подъезд.
— Признак, по которому я его найду глазами?
— Тебе его глазами не надо искать, — говорит он резко. — Ты пойдёшь по прямой, которую я тебе дам, и не будешь искать глазами ничего. Твои глаза сегодня уже один раз хотели в огонь.
Он это заметил.
— Согласен, — говорю я.
— Но опору дам, — продолжает Литвинов. — Дюжев, на прямой старый пожар будет уходить слева назад, в твой сектор. Следи за его краем. Если свет начнёт заходить под фюзеляж, скажи сразу. Курс ведём мы, ты даёшь то, что видишь снизу и сзади.
— Я не понимаю, как я это назову, — честно говорит Дюжев.
— Просто: «свет слева сзади» или «свет под нами». Мне достаточно.
— Тогда смогу.
Я слушаю это и думаю о том, что произошло за последние тридцать секунд: решение о точке прицеливания перестало быть решением одного человека. Штурман нашёл, стрелок подтвердил третью трубу, стрелок же будет держать границу света. Я — везу.
В мою прошлую жизнь это называлось иначе и делалось техникой. Суть от этого не изменилась ни на копейку.
— Даю прямую, — говорит Литвинов. — Разворот начинай сейчас, заканчивай до створа, на прямой мне нужна ровная машина: если ты будешь дотягивать крен на боевом, я буду исправлять прицел на крене, и мы положим серию вбок.
— Заканчиваю разворот заранее, — говорю я и начинаю.
Машина кладётся в разворот. Правое колено включается в работу, я распределяю усилие между спиной, руками и коротким ходом педали — так, как научился делать за эти дни, чтобы не тратить ногу всю сразу.
Пожар уходит влево, наплывая на левый борт, и в его свете я вдруг вижу собственное левое крыло — рыжее, с каждой заклёпкой на виду.
Мы освещены.
Не прожектором. Тем самым старым пожаром.
— Есть створ, — говорит Литвинов. — Выводи. Крыло ровное. Так. Так. Держи.
— Держу.
Я выхожу на прямую и отдаю машину секундам.
— Свет слева сзади, под нами темно, — говорит Дюжев.
— Хорошо, — отвечает Литвинов. — Так и говори каждые несколько секунд.
С этого мгновения время в кабине меняет плотность. Я это знаю по прошлой жизни и по этой: на боевом курсе секунды перестают быть равными.
Первые пять секунд — пустые. Машина идёт, я держу, всё тихо.
На шестой снизу поднимается луч.
Он выходит не там, где записал Литвинов, — не слева, где остались те два, а справа, издалека, и идёт сначала мимо, потом начинает подтягиваться.
— Луч справа, — говорит Дюжев. — Идёт к нам.
— Держу прямую.
Вот теперь начинается то, за что нам, собственно, платят.
Я не могу маневрировать. Совсем. Литвинов на прицеле, и любое моё движение сейчас переводится в промах. Я могу только сидеть и ждать, пока меня возьмут или не возьмут.
Луч подтягивается и цепляет нас.
Кабину заливает.
Это не свет. Это удар по глазам, после которого несколько секунд не существует ни приборов, ни стекла, ни темноты снаружи — существует белое, и в этом белом плавают собственные слёзы. Правое крыло становится ослепительно-серым, и каждая заклёпка отбрасывает крохотную резкую тень.
Я отворачиваю голову от источника, не меняя положения рук, и ищу глазами приборы в этом мареве.
— Взял! — кричит Дюжев.
— Тише. Вижу. Аркадий, идём.
