Командир бомбардировщика - 6
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика #6
Пятьдесят пять лет, тридцать лет в небе и последний боевой вылет. Подбитый ракетой, командир стратегического бомбардировщика Павел Иванов спасает экипаж и направляет горящую машину в цель. Но вместо смерти приходит новое падение — уже в чужом молодом теле, за штурвалом израненного самолёта над Балтикой августа 1941 года.
У Павла есть опыт лётчика XXI века, но нет ни привычных приборов, ни надёжной техники, ни права объяснить, откуда он знает будущее этой войны. Вокруг — отступление, разбитые машины, люди на пределе сил и экипаж, который ещё только должен поверить своему командиру. А впереди — приказ, звучащий почти безумием: поднять тяжёлый бомбардировщик и идти на Берлин.
Чтобы выжить, Павлу придётся заново освоить старое небо, вернуть в строй обречённую машину и научиться принимать решения, где цена ошибки — четыре жизни. Здесь не будет лёгких чудес. Только мастерство, ответственность и железная воля человека, который уже однажды выбрал не себя.
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика - 6
Глава 1
— Дальше, — говорит она. — Люди. У меня на сегодня девятнадцать человек. Из них ходячих — одиннадцать, и восемь из них можно везти сидя, хоть на телеге, хоть в трюме, лишь бы не под дождём. Трое ходячих на самом деле не ходячие, а упрямые: это Гаврюшин, Мельников и ваш ефрейтор из БАО, который каждый раз встаёт, когда я вхожу, и каждый раз после этого сереет. Четверо — только на носилках и только с сопровождающим. И ещё четверо — Иванов, вы слушаете? — четверо, которых я вообще не хочу никуда везти, пока не будет чем их принять на той стороне.
— Слушаю.
— Тогда скажите мне сразу и честно: сколько человек вы можете взять в самолёты?
Вот это правильный вопрос. Не «возьмите всех», не «спасите людей», а «сколько».
Я считаю вслух, потому что считать вслух при ней полезно: она ловит ошибки.
— В машине мы можем везти человека, если он сидит и если он не мешает экипажу работать. Не в бомбоотсеке и не на полу у штурмана. Реально — один, в исключительном случае двое, и то не в каждой машине и не на каждом маршруте. Центровка, горючее, дальность. И ещё одно: если нас на маршруте перехватят, человек, который сидит и не может встать, погибнет вместе с нами. Не потому, что мы плохие, а потому, что он не выпрыгнет.
Лида слушает, не перебивая.
— Значит, тяжёлых — морем, — говорит она.
— Значит, морем. И вот тут я вам ничего не гарантирую, потому что тоннаж не у меня.
— А что у вас?
— У меня очередь. Я могу добиться, чтобы носилочные шли в первой очереди и с сопровождающими, и чтобы их не грузили последними на то, что уйдёт первым. Могу добиться, чтобы им дали место в трюме, а не на палубе. Больше не могу.
— Это уже много, — говорит она. — Обычно мне отвечают «сделаем всё возможное».
— Это те же слова, только без счёта.
Она впервые за разговор улыбается — коротко, одним углом рта.
— Хорошо. Тогда смотрите дальше. Есть вещь, о которой мужчины всегда забывают.
— Какая?
— Их надо поить.
Лида ведёт меня вдоль коек и показывает, будто читает лекцию, и я не мешаю, потому что она права: я про это действительно не подумал.
— Вот он поедет, — говорит она у первой койки, где лежит парень с перебинтованной грудью. — Он доедет до причала на подводе. Там будет ждать. Сколько будет ждать?
— Не знаю.
— И я не знаю. Может, два часа, может, до ночи. У него жар. Ему нужно пить каждые полчаса, иначе я вам его на том берегу сдам в худшем виде, чем взяла. Значит, при нём должен быть человек с флягой. Не «санитары присмотрят». Человек. С флягой. Который знает, что каждые полчаса.
— Сколько таких?
— Четверо носилочных и двое сидячих. Итого шесть человек сопровождения, и это не считая тех, кто понесёт.
Я записываю. Потом задаю вопрос, который мне не нравится:
— А если сопровождающих не хватит?
— Тогда я поеду сама и буду бегать между ними, — говорит она спокойно. — И половину сделаю плохо. Поэтому давайте лучше найдём людей.
Мы находим четверых: двоих из БАО и двоих выздоравливающих, которых Лида проверяет прежде, чем принять помощь. Остались ещё двое; дежурный ищет их по свободным сменам. Шевчук, повар при причале, берёт воду на себя: кипяток для фляг до выезда и полный бак у места ожидания. Котёл он не бросает ради чужой подводы.
Потом Лида идёт по койкам и каждому говорит одно и то же, разными словами.
— Вас повезут на подводе. Не сегодня. Скорее всего, послезавтра или позже. Когда повезут, вас накроют, будет трясти, это плохо, но недолго. На причале будете ждать. Пить будете, вода будет, Лукьянов за это отвечает, вот он, посмотрите на него, запомните лицо. На судне будете в трюме, там душно, но там не качает так, как на палубе. Вопросы?
Вопросы есть, и они все мелкие, и все важные: возьмут ли шинель, вернут ли документы, будет ли уборная, дадут ли закурить.
Я стою в дверях и смотрю, как из «мест по бумаге» обратно получаются люди.
— А вы чего ждёте? — спрашивает она, проходя мимо. — Вам ещё к причалу.
— Жду, когда вы сядете, — говорю я. — Вы третий час на ногах.
— Иванов.
— Что?
— Не лечите меня, — говорит она. — Это моё.
— Не лечу. Смотрю.
Она фыркает и идёт дальше, но через две койки всё-таки садится на табурет, и мне этого достаточно.
Тимка сидит в радиорубке, свернувшись над столом, и пишет.
Рубка — громко сказано: это закут за двумя стенками из досок, с лампой, повешенной высоко, потому что он попросил высоко. Внизу лежит его хозяйство: аппаратура, запасные лампы в стружке, катушки, наушники, три толстые тетради и несколько рулонов бумажных лент.
— Что делаешь?
— Переношу, — говорит он, не поднимая головы. — Товарищ старший лейтенант, вы же сказали: переносное всё, что можно унести.
— Сказал.
— Вот я и переношу частоты в маленькую.
Он показывает: тетрадка размером с ладонь, в клеёнчатой обложке, и на её страницах ровными столбиками — цифры.
Я беру её и листаю.
Красиво. Аккуратно. И совершенно бесполезно.
— Тимка.
Он поднимает голову от строки, даёт взгляду остановиться на моём лице.
— Слушаю.
— Вот эта строчка. Три тысячи семьсот пятьдесят. Что это?
— Это их частота. Ну, на которой мы слушали.
— Когда слушали?
Он открывает рот. Смотрит на строчку. Смотрит на меня.
— Двадцать шестого... нет, двадцать восьмого. Ночью. Или это была та, которую мы днём...
Он замолкает.
— И вот теперь представь, — говорю я, — что тетрадку читает не ты. Читает радист, который придёт к нам в октябре, а тебя в это время, скажем, увезли на осмотр в госпиталь. Он открывает, видит число и что с ним делает?
— Настраивается, — говорит Тимка упавшим голосом. — И слушает пустоту. Потому что днём там никого.
— Или наоборот: слушает и слышит, и решает, что это то самое окно, а это уже другое окно, они его сдвинули.
Он берёт тетрадку обратно и смотрит на неё почти враждебно.
— Значит, я столько времени зря писал.
— Не зря. Ты написал первый столбик из четырёх.
— Каких четырёх?
— Думай.
Он думает. Я жду. Это, между прочим, самое трудное в командирском деле: не подсказывать в ту секунду, когда подсказать быстрее и проще.
— Время, — говорит он наконец. — Когда я это слышал.
— Дальше.
— И... сколько. Ну, долго или коротко. Нет, не так. — Он трёт лоб. — Что я считал ответом. Вот мы про окно как узнали? Не потому, что там что-то есть, а потому, что в нём наш повторитель прошёл дважды подряд разборчиво. Значит, надо писать, что считалось разборчивым.
— И последнее.
Он молчит дольше.
— И насколько я уверен, — говорит он тихо. — Потому что бывает, что я слышу и понимаю, а бывает, что я слышу и думаю, что понимаю.
— Вот теперь пиши.
Он переписывает всё заново, и это занимает у него весь вечер и половину следующего дня.
