Он там внизу шарит рукой у своей ноги, находит карандаш, обтирает его о колено и накрывает карту ладонью, разглаживая её от середины к краю, будто скатерть перед обедом. Только потом ведёт линию дальше. Карандаш опять шуршит по бумаге, и от этого звука в кабине делается на человека спокойнее.
Планшет мой лежит у левого борта, под ногой. Я нащупываю его носком, подтягиваю к себе, ловлю ладонью за угол, кладу обратно на колено и коленом же прижимаю, пока правая рука держит управление. Доска ходит и вырывается, я поддавливаю сильнее и зажимаю её краем между бедром и бортом.
Тут всё надо держать руками. Ладно, руки у меня есть.
Трое. Со мной четверо. Считаю их снова, потому что теперь этот счёт у меня будет каждый раз.
Мотор дрожит иначе.
В дрожи появился провал. Короткий, на полтакта, и он приходит опять, и с каждым разом делается длиннее.
Я слушаю корпус всем телом и не даю себе развернуть внутри ни одного лишнего слова. Ладони держат ручку и ловят в ней каждый рывок, ступни лежат на педалях и ждут увода, спина не выпускает меня из кресла. Так я слушал свои машины тридцать лет и эту буду слушать так же, хоть я и не знаю, как её зовут.
Удар приходит в ладони.
Он приходит через управление, тупой и короткий, а следом машину тащит вправо, и я упираюсь ногой и рукой, чтобы держать её прямо. Тащит вправо — значит, справа перестали тянуть.
Правый мотор подбит.
— Командир, мотор зацепило! — орёт Федя.
— Вижу.
Что именно его зацепило, я не знаю и знать не буду до земли. Знаю одно: держать её теперь придётся ногой, и нога у меня молодая, и это единственная хорошая новость за сегодня.
Справа дрожь рвётся провалами, всё длиннее и глубже, и в кабину протягивает горелым маслом, тяжёлым и сладким, и этот запах садится поверх гари. Я добавляю ногу и держу её, пока машину не выравнивает, ищу то положение, в котором она идёт прямо. Оно неудобное. Оно всё время уползает, и я его всё время нахожу заново, и через минуту у меня начинает гореть бедро.
Гори. Через час будет хуже, и что тогда, я решу через час.
— Слышу, в хвосте опять! — кричит Тимка. — Пашка, их двое, они опять в хвосте!
Двое.
Холод между лопаток становится льдом и растекается вниз, до самого ремня.
Литвинов ведёт карандашом по карте, и я слышу, как карандаш царапает бумагу, и это единственный спокойный звук в мире. Он там работает. Он не спрашивает меня, что дальше. Он ведёт свою линию и ждёт, когда я скажу.
Значит, скажу.
— Держим курс, — говорю я и выговариваю каждое слово отдельно, чтобы они услышали порядок, а не то, что делается у меня между лопаток. — Литвинов, ориентир дальше. Тимка, слушай хвост. Федя, готовь сектор.
— По линейке, Пашка, — отзывается Литвинов. — Дам через минуту.
— Слушаю хвост!
— Готов, командир! — говорит Федя, и я слышу, как он там возится и устраивается поудобнее со своей ногой. — Мотор, зараза. Пашка, дотянет он у тебя?
— Дотянет, — отвечаю сразу, пока Тимка не услышал, как мотор проваливается у меня под ногой.
Дотянет, потому что другого мотора у меня для них нет. Он трясётся под правой рукой всё злее, провал в его дрожи растягивается, и машина уходит вправо каждый раз, как я ослабляю ногу.
— Пашка, — говорит Тимка, и голос у него делается тише и моложе. — Пашка, а мы дойдём?
Вот оно. Каждый молодой спрашивает это, спрашивает быстро, будто вопрос можно обогнать.
— Слушай хвост, Тимка, — говорю я. — Мне без твоих ушей никак.
— Слушаю, — говорит он, и слышно, как он выпрямляется в своём углу.
Литвинов больше не спрашивает. Тимка отвечает сразу. Федя возится со своей ногой и своим сектором.
Я раздаю им задачи по одной и слушаю, отвечают ли. Пока отвечают, экипаж не рассыпается.
Машина тянет вправо. Я держу её ногой и рукой и чувствую, как под правым ботинком мелко бьётся живое железо.
Я уже умирал сегодня. Час назад или полчаса, не знаю. Помню светлую землю, которую я держал пустой обеими руками, и как она вставала мне навстречу. Сколько с тех пор прошло, мне тут никто не скажет, и часов я в этой коробке не ищу.
Значит, могу опять.
— Да ну нахрен, — говорю я в шлемофон. — Я сегодня НЕ УМРУ!
Глава 3
— Не каркай, командир! — орёт Федя мне в ухо. — Дай мне левый борт!
Машина уходит вправо.
Она делает это каждый раз, как я ослабляю ногу, но я не ослабляю, я держу педаль, и бедро у меня горит от колена до пояса. Ладонь ловит рывок в ручке. Ручка бьётся, будто в неё изнутри стучат кулаком, и я ловлю каждый удар и возвращаю машину на прямую.
Что у меня справа сдохло, я не знаю. Мне это железо чужое.
Знаю только, что оно тянет, и тянуть будет дальше.
— Слышу их! — Тимка вылетает в эфир быстро и высоко. — Пашка, держатся, оба держатся!
Двое на хвосте. Уйти от них скоростью мне нечем: скорость у меня теперь такая, какую даёт одна сторона, и никакие мои тридцать лет тут ничего не прибавят.
Значит, задача другая.
Задача не победить. Задача — привезти троих за моей спиной на землю живыми, и всё, что я делаю дальше, делается только под это.
Холод собирается у меня под ремнями, между лопаток и стоит там плотным пластом.
— Литвинов, — говорю я. — Ближайшее, куда можно сесть. Веди.
— Погоди, Пашка, — отвечает он глухо, и я слышу, как он разглаживает карту ладонью. — Секунду.
Карандаш царапает бумагу. Этот звук идёт ко мне сквозь моторную дрожь, тонкий и упрямый, и я за него держусь не хуже, чем за ручку.
— Тимка, работай ушами. Мне сзади не видно.
— Слушаю!
— Федя, я тебя услышал. Скажешь, когда надо.
— Скажу, командир!
Левая рука у меня уходит вниз и влево, к борту.
Она уходит сама, быстро, коротко, как ходит рука к выключателю в своей квартире. Я её ловлю на середине пути и возвращаю на управление, и у меня внутри всё сжимается.
Я не знаю, куда она тянется. Тело знает, я нет, и, если однажды я замешкаюсь, оно сделает это без меня.
Держи ладони на ручке, Иванов. Тут тебе никто не подсказчик.
Дрожь меняет ритм.
Она идёт по корпусу, доходит до зубов, и в ней справа опять рвётся провал, длиннее прошлого. У меня нет ни одной цифры, которая сказала бы мне, сколько ещё осталось этой стороне жить. Есть стрелки, которые я вижу, и есть машина, которая отвечает рукам. Я смотрю на стрелки, потом на то, как она отзывается на движение, и складываю одно с другим.
Другой таблицы у меня нет.
Тело просит рвануть.
Оно просит бросить машину в любой резкий уход, куда угодно, лишь бы не сидеть вот так прямо, не ждать и не подставлять спину. Молодое, злое, оно хочет жить сию секунду и не желает знать ни про кого за перегородкой.
Я это желание глушу.
Рывок мне сейчас купит облегчение на два вдоха, а стоить будет троих. Я держу линию, которую даёт Литвинов, и больше ни на что права не имею.
— Командир, левее клади! — режет Федя, и голос у него садится. — Мне левый борт нужен, левый!
— Даю.
Я давлю левой ногой и веду ручку влево. Машина нехотя принимает крен, правый увод тут же тянет её обратно, и я дожимаю движение настолько, насколько она мне это позволит с одной тянущей стороной. Нос проваливается, я подбираю его рукой и ногой сразу.
Держать. Ручка тяжёлая, ладонь немеет — ещё немного.
Федя работает.
Отдача идёт по набору и достаёт до моих ладоней через управление, и корпус вздрагивает злой мелкой дрожью. Между отрезками он молчит, и в это молчание опять лезет запах гари, кислой и сухой, и садится мне на язык.
И вместе с этим запахом в меня входит зелень, в которой пропал самолёт с жёлтым носом.
Там был человек. Руки на управлении, ноги на педалях, живой человек, который утром что-то ел и о чём-то думал.
Пальцы у меня белеют на ручке.
Я разжимаю их, беру ручку живой рукой и ставлю глаза обратно в стекло.
Второго охотничьего захода не будет. Не потому, что я святой, а потому, что строить его не из чего: правый молчит, машина идёт на одном левом и всё время просит ногу, стрелка скорости сползает влево, и высота каждый раз даётся дороже прошлого. С таким железом не охотятся. С таким железом везут людей до земли.
— Всё, командир, отпускаю! — кричит Федя. — Уходи с этого!
Я закрываю поворот и вывожу нас на прямую. Машина выходит тяжело, с запозданием, и на выходе её опять валит вправо, и я вытягиваю её ногой, и нога отзывается тупой болью в подъёме стопы.
— Пашка, — Литвинов говорит так, будто ставит точку на карте. — Кагул. По линейке от реки, левее градусов на десять.
Кагул.
Слово падает в меня и не находит ничего. Ни картинки, ни поля, ни домика с полосатым конусом на крыше. Тело не подаёт ни звука. Тело отдало мне имена троих, ремешок шлемофона и руку, которая тянется к борту, а про Кагул оно мне ничего не должно.
Ладно. Значит, Кагул — это то, что знает Аркаша.
Аркаша. Имя приходит само, и я его беру.
— Взял, — говорю я и прижимаю ручку к ладони, чтобы она не ушла вправо. — Веди по линейке.
Нога у меня начинает дрожать от усилия. Не от страха, от работы: мышца держит одно положение слишком долго и трясётся, как трясётся рука под чужой тяжестью. Я перехватываю усилие, переношу его выше, в бедро, и держу дальше.
Экипажу про эту дрожь знать не стоит.
— Держатся! — говорит Тимка. — Пашка, они сзади висят, не подходят близко.
— Понял. Говори всё, что видишь.
— Один повыше идёт, второй пониже! Пашка, они как шли, так и идут!
Он говорит. Он приносит мне хвост кусками, только то, что видит и слышит, без единого слова от себя, и я его за это уважаю больше, чем он поймёт.
Кабина работает.
Литвинов ведёт нас по своей линейке. Карандаш ползёт по синей речной нитке, линейка упирается в сгиб карты, и он прижимает её большим пальцем. Тимка держит эфир и говорит мне про мою спину. Федя внизу устраивается со своим коленом и ждёт своего угла. Три работы, три голоса, и у каждого своя волна, и я их не подменяю. Подменить не смогу, а делают они это лучше меня.
Мне страшно от того, до какой степени я от них завишу.
Я про этих людей знаю имя, роль и по одной привычке. Больше ничего. И вот на этом обрывке я сейчас сижу, как на льдине, и веду машину туда, куда мне сказал человек, чью фамилию у меня выдало горло вперёд головы.
Значит, доверяем. Другого варианта нет, а этот хотя бы работает.
— Пашка, левее держи, — говорит Литвинов. — Держи по линейке.
— Держу.
Правый увод усиливается.
Он усиливается не рывком, а как будто кто-то там, справа, медленно наваливается на машину плечом и давит, давит всё сильнее. Я добавляю ногу. Ноги уже не хватает. Я добавляю руку и веду с перекосом, и запястье у меня начинает ныть, тупо и ровно, от кисти к локтю, и я эту ноющую руку перехватываю удобнее и не отпускаю.
Стрелка высоты ползёт вниз, и я на неё уже не влияю.
