Он кладёт на стол листок с пределами массы, подписанный инженером Верещагиным, и уходит.
Мы сидим и пересчитываем, и в итоге с ремонтного поля уходит одна машина: с полным боекомплектом её нельзя поднять с нашего тока, а с урезанным она не нужна.
Три задачи. Разные цели, разные боекомплекты, разные способы подтверждения.
— И запомните, — говорю я командирам напоследок. — Я не жду от вас трёх одинаковых результатов. У горючего будет виден огонь. У полосы будут воронки, которые увидит только фотоаппарат, и то если разведчик пройдёт. У ремонта может не быть ничего видимого вообще. Если через неделю кто-то скажет, что Зорин работал лучше Дробышева, потому что у Зорина красивее горело, — я эту мысль убью на месте.
Дробышев смотрит на меня и коротко кивает.
— Спасибо, — говорит он.
— За что?
— За то, что сказали это сейчас, а не после.
Репетицию связи мы устраиваем на земле, и она выглядит глупо ровно до той минуты, пока не перестаёт выглядеть глупо.
Три стола в трёх углах большой землянки. За каждым — командир группы и его радист. Посредине — Тимка с часами и тетрадью. У стены — Литвинов с картой. Между столами натянуты на проволоке два полотнища углом, чтобы никто не видел чужих жестов.
Глава 5
— Правила такие, — объявляет Тимка. — Вы работаете по утверждённым окнам. Вне окна не работаете. Я вам буду подавать то, что вы в это время могли бы услышать. Иногда я вам не подам ничего.
— А это зачем? — спрашивает радист Дробышева.
— А это затем, что в воздухе тебе тоже иногда ничего не подадут.
Первый прогон идёт гладко и потому бесполезно.
Второй я порчу нарочно.
По плану во втором окне моя группа передаёт короткое подтверждение выхода на рубеж. Тимка смотрит на меня, я качаю головой, и он молчит.
Дробышев за своим столом ждёт.
Проходит минута. Две.
— Что у вас? — спрашиваю я из-за простыни.
— Жду, — отвечает он.
— Чего?
— Вашего подтверждения.
— А если его не будет?
Пауза.
— Тогда... — Дробышев явно смотрит на своего радиста. — Тогда я запрошу.
— Запрашивайте.
Он запрашивает. Тимка не отвечает.
— Повторяю запрос, — говорит радист Дробышева.
Тимка молчит.
Проходит ещё три минуты. Я слышу, как за простынёй Дробышев начинает постукивать карандашом по столу.
— Иванов, — не выдерживает он. — Это что, проверка?
— Это работа. Что вы делаете дальше?
— А что я могу сделать? — говорит он, и в голосе у него наконец прорезается раздражение. — Я не знаю, где вы. Я не знаю, вышли вы или вас там уже нет. Я не знаю, изменилось ли что-нибудь в общем замысле.
— Вот, — говорю я. — Вот теперь мы дошли до сути. Сколько вы будете ждать?
— Пока не отвечу себе на вопрос, важно ли мне это.
— Отвечайте.
Он думает.
И то, как он думает, я запоминаю надолго, потому что это, в сущности, весь смысл затеи.
— Мне это не важно, — говорит Дробышев медленно. — Мне... мне вообще не нужно знать, вышли вы или нет. Я не могу вам помочь. Я не могу изменить свою цель. Мне от вашего подтверждения ничего не меняется.
— Тогда зачем вы его ждали?
— По привычке, — говорит он. — Потому что положено знать, где старший.
Мы разбираем это вслух при всех, и Тимка записывает то, к чему мы приходим.
Молчание старшего само по себе не является приказом менять задачу остальных групп. Отсутствие доклада отмечают; готовить поиск по просроченному возвращению будет земля. Каждый командир заранее устанавливает себе предел ожидания — по времени и по тому, меняет ли ожидаемое сообщение хоть что-нибудь в его собственных действиях. Если не меняет — не ждать вовсе.
— И самое главное, — говорю я. — Ни при каких обстоятельствах никто не идёт смотреть, что с соседом.
— Это надо отдельно проговорить? — спрашивает Зорин.
— Отдельно, письменно и под роспись, — говорю я. — Потому что желание слетать посмотреть — самое естественное желание на свете. Особенно у хороших людей.
Третий прогон мы делаем с погодой: Белова сидит рядом и через определённые промежутки подаёт вводные об изменении условий на одном из направлений. Дробышев меняет курс дважды и на второй раз выходит за собственный предел, что немедленно ловит Литвинов.
— Вы сейчас увели группу на двадцать два километра от расчётного, — говорит он. — А у вас на отходе запасная площадка вот тут. Вы её потеряли.
— Я про неё не подумал.
— Значит, думайте сейчас. Здесь это стоит слова. Там будет стоить дороже.
К концу вечера на столе остаётся общая карта, а из землянки уходят три отдельные — каждая со своим маршрутом, своими окнами и своими запасными полями, и ни на одной из них нет ничего лишнего про соседей, кроме одного: где и когда они будут, чтобы не принять своих за чужих.
Плешаков приходит ко мне с ремонтным резервом за три дня до срока, и приходит мрачный.
— Командир, разговор.
— Говори.
— Я разобрал свой запас.
Он выкладывает на стол список. Я читаю и понимаю, почему у него такое лицо.
У Плешакова всю осень лежал под рукой, у нашей стоянки, комплект, который он собирал по крохам с самого севера: цилиндры, поршневая, свечи, магнето, шланги, хомуты, и — отдельной строкой — приспособления, которых на этом фронте не достанешь ни за какие деньги. Съёмники. Ключи. Его футляр с мерительным.
— Ты хочешь, чтобы я это раздал, — говорит он.
— Я хочу, чтобы на площадках, куда наши могут сесть повреждёнными, лежало хоть что-то.
— А если сядет наш «тринадцатый»? Или Мишарин? А у меня тут пусто.
— Тогда будет плохо.
Плешаков молчит.
— Василий Фомич, — говорю я. — Считаем вместе. Вероятность, что повреждённая машина сядет на нашем поле, — какая?
— Небольшая, — нехотя говорит он. — Если она дошла до нашего поля, значит, ей уже не так плохо.
— А вероятность, что кто-то сядет на запасной?
— Высокая, — говорит он. — Особенно у Дробышева. У него отход через голую степь.
— Значит?
— Значит, я должен отвезти своё железо чужим техникам, которых я не знаю, на площадку, где я не был, и надеяться, что они не разворуют его на портсигары.
— Да.
Плешаков берёт список и смотрит на него, как смотрят на телеграмму.
— Мерительный не отдам, — говорит он наконец. — Всё остальное разделю. Мерительный поедет со мной, если я сам туда поеду.
— А ты поедешь?
— А я поеду.
Транспорт я выбиваю у Ратникова — две машины и одну на обратный путь, и всё это стоит двух часов разговоров, потому что бензин у нас на юге теперь дороже уважения.
Один комплект заранее передали на Осиновку воентехнику второго ранга Шаповалу: дюраль, заклёпки, левая стойка и два колеса, ящик номер четыре. Сейчас едем на другую площадку — к Сычёву.
В первой кабине рядом с водителем едет Плешаков, я — в кабине второй машины. На остановках сверяем крепления и меняемся новостями. Пять часов в морозном гуле движков — тоже дорога; на последнем коротком участке пересаживаемся вместе под тент первой машины. Мы едем вдвоём, в кузове между закреплёнными ящиками, и трясёмся по степной дороге, которая ноябрём превратилась в застывшие колеи, твёрдые как кость. Степь вокруг плоская, серо-жёлтая, с полосами снега в бороздах. Ветер бьёт ровно и не кончается.
Площадка оказывается лучше, чем я думал: ровное поле у балки, три землянки, укрытие для машин из соломы и жердей, и — что важнее всего — люди.
Ответственный тут — воентехник первого ранга Сычёв, немолодой, с рыжими усами и руками, которые он всё время вытирает о бедра.
Плешаков выгружает ящики и первые двадцать минут ходит вокруг, как кот по чужому дому.
Я же задаю Сычёву единственный вопрос, который меня интересует:
— Что вы реально можете сделать, если к вам сюда сядет повреждённая машина?
Сычёв чешет усы.
— Смотря что повреждено.
— Не так. Давайте по-другому. Мотор менять можете?
— Могу, — говорит он. — За сутки. Если есть чем поднять.
— А есть чем?
— Треноги нет. Кран за тридцать километров, и он не всегда.
— То есть не можете.
— Могу, — упрямо говорит Сычёв. — Из бревна. Делали. Шесть человек, сутки, и половина суток уйдёт на то, чтобы бревно найти.
— Сваривать можете?
— Нет. Аппарата нет.
— Заклепать пробоину в плоскости?
— Это могу. И лист есть, немного.
— Сколько машин одновременно?
Сычёв смотрит на меня и понимает, к чему я веду.
— Одну, — говорит он. — Честно скажу: одну. Если две сядут, вторая будет ждать.
— Вот это мне и нужно было услышать.
Плешаков к этому времени уже открыл ящики и раскладывает содержимое прямо на разостланном брезенте, и Сычёв невольно подходит.
И тут между ними происходит то, чего я не планировал.
