— Общая задача формулируется так, — говорю я. — Сорвать утренние вылеты транспортников в одно окно. Не уничтожить аэродромы. Не нанести максимальный ущерб. Сорвать утро.
Дробышев хмурится.
— «Сорвать утро» — это как в отчёте писать?
— В отчёте будете писать, что сделали. А работаем мы на это.
— Почему именно утро? — спрашивает Зорин.
— Потому что они работают волнами и основную массу рейсов делают с рассвета. Дёмин это считал трое суток, у меня его расчёт лежит. Если мы разнесём удары по разным дням, они каждый раз восстановятся к следующему утру и потеряют по чуть-чуть. Если мы попадём в одно утро втроём — они потеряют его целиком.
Дробышев смотрит на карту.
— Одно утро, — повторяет он. — А потом?
— А потом они его восстановят. Я вам не обещаю, что после нас там ничего не полетит. Это не тот случай.
— Тогда зачем?
Вот тут я и говорю то, ради чего всё затевал.
— Затем, что мне не нужны три ваши победы. Мне нужно, чтобы к восьми утра их машины стояли на земле. И поэтому я не буду вам говорить, как бить. Я вам скажу, что мне нужно, а вы мне скажете, чем вы можете это сделать, с вашими людьми и с вашими машинами.
Дробышев переглядывается с Зориным.
— Это, — говорит он осторожно, — довольно необычно.
— Что именно?
— Обычно приходит старший, который на период операции, и объясняет нам, как летать.
— Я не умею летать за вас, — говорю я. — Я не знаю ваших экипажей. Я знаю двух ваших командиров звеньев по фамилиям, и то потому, что читал сводку. Если я сейчас начну рисовать вам заходы, то к утру вы будете выполнять мой план, не веря в него, и в первую же минуту, когда всё пойдёт не так, вы будете ждать моего голоса, а его не будет.
— А его не будет?
— Его не будет, — говорю я. — Именно поэтому я и хочу, чтобы план был ваш.
Дальше начинается работа.
Я задаю всем один и тот же вопрос, и он им сначала не нравится:
— Назовите, что у противника останется возможным после вашего удара.
Дробышев берёт полосу.
— После меня, — говорит он, — у них будет несколько воронок на полосе. Из них половина на краю, потому что я реалист. Ночью они их не засыплют. Утром пригонят людей и технику, и к обеду будет ровное место.
— То есть?
— То есть я даю им несколько часов задержки. Не больше. И вот что важно, — он ведёт пальцем по карте. — Если у них рядом есть грунт, они просто откатятся в сторону и будут взлетать с целины. Смотрите: тут степь. Она у них укатана только в одном месте, но она везде.
— Значит, полоса — самая слабая цель из трёх?
— Полоса — самая заметная цель из трёх, — говорит Дробышев. — И самая слабая, да. Я вам это говорю не чтоб отвертеться, а чтоб вы знали.
— А если бить не полосу?
— Если бы я выбирал сам, я бы бил по стоянкам. Но по стоянкам ночью бить — это надо их сначала найти, а я найду полосу, потому что она длинная и белая. Своих штурманов я знаю.
— Принято. Зорин.
Зорин наклоняется над картой.
— После меня, — говорит он, — у них остаётся горючее в бочках и в бензозаправщиках. Это, между прочим, немало.
— Сколько?
— Не знаю сколько. Но заправить пару машин они смогут, а вот заправить двадцать за час — не смогут. Тут разница не в количестве, а в скорости. У них сейчас налив идёт быстро, из хозяйства. Когда хозяйства нет, они заправляют из бочек, вручную, и это долго. Помните, как у вас в августе сорок первого было на Кагуле?
— Помню.
— Вот. Мы сами зависели от подвозки и скорости заправки. Я про это потом всю весну думал.
— Как ты определяешь свой участок?
Зорин раскладывает три снимка, полученных от разведки.
— По обслуживанию, — говорит он. — Вот тут колея, она натоптана. Сюда ходят, отсюда нет. Вот обвалование, оно свежее, его насыпали в сентябре. Вот тут — он тычет ногтем — подъезд, и он укатан сильнее всех остальных. К складу боеприпасов так не ездят, туда раз в день, а сюда ходят постоянно.
— А свет?
— А свет — отдельно, — говорит Зорин. — Ночью у них стоянки подсвечены, слабо, но есть. Я по этому свету опознаю участок — понимаю, где я вообще нахожусь. Но бить я буду не по свету.
— Почему?
— Потому что свет они гасят за десять секунд, — говорит он, и я слышу в этой фразе свою собственную интонацию и внутренне морщусь. — Я по свету привязываюсь, а работаю по тому, что нашёл до этого: по колее, по обвалованию, по подъезду. Если погасят — я уже знаю, куда класть.
Дробышев смотрит на него с интересом.
— А если не погасят?
— Если не погасят, — говорит Зорин, — я всё равно буду думать, что это приманка, и проверю второй признак. Меня один человек в прошлом году от такого отучил.
Он не смотрит в мою сторону, и правильно делает.
— Ремонтное поле беру я, — говорю я. — И вот тут, товарищи, у меня самая противная цель из трёх.
— Почему? — спрашивает Дробышев. — По мастерским всегда хорошо ложится.
— Ложится хорошо. А результат считать нечем. Что у них осталось возможным после меня? Я вам скажу честно: не знаю. Если я попаду в ангар и в склад узлов, они потеряют возможность чинить неделю, а может быть, три дня, а может быть, у них там пусто и я сожгу пустой сарай. Мне это никто не подтвердит ни завтра, ни послезавтра. Фотоснимок покажет крышу.
— Так зачем тогда идти?
— Затем, что у них там сейчас стоят неисправные машины, — говорю я. — Транспортник, который не летает, — это тот же сорванный рейс, только надолго. И затем, что ремонт — единственная из трёх целей, которую нельзя восстановить к обеду.
Мы сидим над картой ещё час, и к концу этого часа три задачи расходятся окончательно.
Расходятся не только по целям, а по способам, по времени, по высотам, по подходу — потому что у Дробышева четыре машины и один сильный штурман, у Зорина шесть и два молодых экипажа, а у меня — своя эскадрилья и «тринадцатый».
И вот тогда Дробышев задаёт главный вопрос.
— Товарищ капитан. А кто нас связывает?
— В смысле?
— В смысле, кто командует всем этим ночью? Вы?
— Нет.
— Как нет?
— Так нет, — говорю я. — Ночью вами командуете вы. Мной командую я. Зорином — Зорин. Связывает нас критерий и время.
Дробышев откладывает карандаш.
— Ну а если у меня что-то пойдёт не так?
— Тогда вы решите сами.
— А если мне понадобится помощь?
— Помощи не будет, — говорю я. — Вот это надо принять заранее и трезво. Мы будем в трёх разных местах, за десятки километров друг от друга, ночью, каждый на своём горючем. Никто ни к кому не придёт.
В землянке становится тихо.
— Тогда зачем нас вообще собрали вместе? — говорит Дробышев.
— Чтобы мы попали в одно утро, — говорю я. — И чтобы мы знали, кто где, и не приняли друг друга за противника. Вот и вся общность.
Литвинов и оружейники сидят над характером поражения два вечера, и это работа, которую мало кто любит и без которой всё остальное — разговоры.
Старший техник-лейтенант Ясько, наш оружейник, человек тощий, лысеющий, с манерой начинать каждую фразу со слова «значит», раскладывает на столе свои таблицы.
— Значит, по горючему, — говорит он. — Зажигательных у нас на два захода. Это факт. Дальше начинается арифметика: чем мы их дополняем.
— Фугасными, — говорит Зорин.
— Значит, фугасными. И тут вопрос: сотками или крупнее?
— Крупнее.
— А почему крупнее?
Зорин отодвигает снимок, показывая промежуток между ёмкостями.
— Хочу достать под обваловку, — говорит он. — Только боюсь разрядить серию.
— Значит, неправильно, — говорит Ясько с удовольствием. — Вам не воронка нужна, вам нужно вскрыть ёмкость и разбросать содержимое. Вам нужна серия, а не одна яма. Сотками вы накроете площадь, вскроете больше и подожжёте вернее. Крупная у вас одна, и если она ляжет в двадцати метрах — вы её потратили.
Литвинов, слушавший молча, кивает.
— И интервал, — говорит он. — Виктор, интервал в серии посчитаешь с ним, не на глаз.
По полосе спор короче: там нужны воронки, и чем глубже, тем дольше их закапывать, и Дробышев забирает всё крупное, что у нас есть.
По ремонтному полю мы с Литвиновым сидим дольше всех.
— Ангар — это большой сарай, — говорит Литвинов. — У него крыша и стены, и внутри у них всё, ради чего мы идём. Фугасная его разворотит, но пожар даст не она.
— Значит, смешанно.
— Значит, смешанно, и вопрос — в каком порядке. Если передняя машина даст зажигательные, возникший огонь может помочь следующим положить фугасные точнее. Если сначала фугасные — я вскрою крышу и зажигательные попадут внутрь.
— И?
— И я не знаю, — говорит Литвинов честно. — По ремонтному ангару мы уже работали, но такой порядок смешанной серии на этих постройках я не проверял. Я склоняюсь ко второму, но я тебе не буду врать, что это проверено.
— Тогда пиши: решение штурмана, обоснование такое-то, именно этот порядок не проверен.
— Пишу.
Мотористы приходят с другой стороны и портят нам всю красоту.
Плешаков появляется в землянке, когда мы уже почти закончили, садится, слушает пять минут и говорит:
— Сколько подвешиваем?
Ясько называет.
— Не пойдёт.
— Почему?
— Потому что полоса у вас, — говорит Плешаков, — укатанный грунт с неровностями, и она к утру подмерзает буграми. И потому что на нашем поле ночью сейчас минус восемь, а к рассвету минус двенадцать, и моторы будут тянуть лучше, чем в сентябре, — но разбег вы будете делать по этим самым буграм. Я вам дам предел по массе, и вы от него будете плясать, а не наоборот.
— Василий Фомич, у меня цель...
— У тебя цель, а у меня твои люди в конце разбега, — говорит Плешаков. — Предел такой. Хочешь больше — выбрасывай горючее и уменьшай радиус. Твой выбор.
