Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика - 11
Глава 1
— И вас не...
— А что меня? — говорит Литвинов. — Я не струсил, я ошибся. Из того разбора, между прочим, у нас и пошло правило про два признака. Время у Юсупова было только первым сомнением. Решили дело ответвление, вода и дорога; так мы и проверяем место.
Юсупов поднимает голову.
— Это из-за вас?
— Это из-за меня, — говорит Литвинов. — Так что ты вчера, считай, моей ошибкой пользовался.
И тут молодой, тот самый, который начал про счастливую машину, спрашивает:
— А можно вопрос?
— Спрашивай.
— Вот вы говорите, четыре минуты десять от колокольни. А если облачность и колокольни не видно?
Юсупов оживает.
— Хороший вопрос. Тогда берёшь...
Дальше они говорят час.
Про запасные ориентиры, про то, как считать по времени от берега, про то, что делать, если снесло.
Я сижу и слушаю и понимаю, что произошла та вещь, которую нельзя устроить приказом.
Они перестали спрашивать про счастливый номер и начали спрашивать про работу.
Уходя, я слышу за спиной, как молодой говорит Юсупову:
— Слушай, а можно я к тебе завтра подойду? У меня по этому ориентированию...
— Подходи.
И Юсупов говорит это тем особенным голосом, каким человек первый раз в жизни говорит «подходи» кому-то младше.
Тимка приходит ко мне на второе утро с чужой бухтой кабеля и с очень довольным лицом.
— Товарищ майор, смотрите.
— Смотрю.
Он показывает.
На кабелях у них надеты цветные муфточки — резиновые колечки, красные, жёлтые, синие. По цвету сразу понятно, что куда.
— Красиво, — говорю я.
— Не красиво, а быстро. — Тимка тараторит. — Я вчера смотрел, как их дежурный работал. У него оборвалось, он подошёл, посмотрел — и сразу за нужный. А наш бы искал минут пять, потому что у нас все серые.
— Берите.
— Уже взял. Оганесян дал целую банку.
— Тогда чего вы ко мне пришли?
— Потому что не работает, — говорит Тимка, и всё его довольство куда-то девается.
Мы идём смотреть.
На стоянке к вечеру Тимка надел муфточки на кабели нашего узла связи, и днём это выглядело прекрасно.
А ночью выяснилось две вещи.
— Первая, — говорит Тимка. — Вот смотрите.
Он присаживается и включает фонарь, и в узком луче я вижу жёлтую муфту, которая горит, как лампочка.
— Она светлая, — говорит Тимка. — Она с трёх метров видна, если чуть посветить. У нас же затемнение. Я тут развесил ёлочные игрушки.
— Вторая?
Тимка мнётся.
— Вторая личная.
— Говори.
— Я красный от чёрного при слабом свете плохо различаю, — говорит он. — Не то что не вижу. Вижу, но не сразу. Мне надо ближе поднести и подержать.
Я молчу.
Это у него с сорок первого, с той истории на Эзеле, и это не проходит и не пройдёт. Он про это говорит примерно раз в полгода, и каждый раз с таким лицом, будто признаётся в воровстве.
— Ну и что? — говорю я.
— Что «ну и что»?
— Ну и что дальше, Журавлёв? Вы мне сообщили факт. Вы теперь что предлагаете?
Он моргает.
— Так это ж... это ж мой недостаток.
— Это ваше условие работы, — говорю я. — Мне от вас нужно не покаяние, а способ. У нас в полку не вы один с таким глазом, просто остальные молчат. Если вы сделаете так, чтоб работало для вас, оно заработает для всех.
Тимка думает минуту.
— Тогда мне надо, чтоб не только цвет.
— А что ещё?
— Форма, — говорит он медленно. — Чтоб на ощупь. Если я в темноте пощупал и понял — мне свет не нужен вообще.
— Делайте.
Делают они с Оганесяном, местным связистом, и делают полдня.
Получается вот что.
Муфточки остаются — цвет никто не отменяет, днём он экономит время.
Но на каждой муфте теперь насечки: одна, две, три. Насечки делают ножом, глубоко, чтоб чувствовались в перчатке.
— Одна — питание, две — антенна, три — телефон, — объясняет Тимка. — Запомнить можно.
Дальше — подпись.
У самого соединения, на кусочке лейкопластыря, пишут карандашом, что это за конец и куда идёт. Мелко. Читается с двадцати сантиметров, при закрытом фонаре.
И, наконец, главное.
Всё наружное закрывают.
Муфты уходят под кусок старого рукава от противогаза, надетый сверху и притянутый шпагатом. Снаружи — серая резина, и ничего не видно.
— А как же тогда днём быстро? — спрашиваю.
— А днём сдвинул и посмотрел, — говорит Тимка. — Две секунды.
Проверяют ночью, и проверяют правильно: на дежурном, который во всём этом не участвовал.
Ефрейтор Найдёнов, восемнадцать лет, в полку с апреля, страшно боится Тимку.
— Найдёнов. Обрыв на телефонной линии. Найти конец и доложить.
— Есть.
Он идёт к щиту и нащупывает муфту под рукавом, не снимая перчатки.
— Три насечки. Телефон.
Только после этого включает разрешённый фонарь под колпаком и сверяет подпись у соединения.
— Уверен?
Найдёнов снова проводит пальцами в перчатке по отдельной муфте; изоляцию самого кабеля насечками не трогали.
— Три, — говорит он. — Точно три.
— Хорошо. Теперь верни всё, как было.
Найдёнов надвигает рукав, затягивает шпагат, гасит фонарь.
Я смотрю на щит.
Темно. Ни одного светлого пятна.
— Годится, — говорю я.
— Товарищ майор, — говорит Тимка. — Разрешите, я это на все машины и на все узлы?
— Разрешаю. Только одно условие.
— Какое?
— Опишите. Коротко, на полстраницы, с рисунком. Чтоб в следующем полку не пришлось второй раз изобретать.
Федю я нахожу на учебной турели за складом, и нахожу в компании своего ученика.
