— А ты?
— А я ему объяснил, что это защитные. Что они от гильзы и от пороха, а не от близорукости. Он вроде понял.
— А ты обиделся.
— Немножко, — признаёт Федя. — Глупо.
Он надевает очки на лоб.
— Товарищ майор, я вот что хотел. Разрешите я сегодня сам покажу.
Я смотрю на него.
Мы с ним про это разговариваем не первый месяц.
Плечо у Феди с сорок первого. Оно зажило — по-настоящему зажило, не как в первый год, когда каждое движение отзывалось. С зимы он делает то, что ему назначили, и делает добросовестно, и я это знаю, потому что проверял.
Но между «зажило» и «работает как раньше» лежит расстояние, и Федя на это расстояние поглядывает уже год.
— Что показать?
— Сопровождение. Три минуты. Не больше.
— А потом?
— А потом Назаров.
— Точно потом Назаров?
— Товарищ майор.
— Я спрашиваю, потому что знаю тебя, — говорю я. — Ты сейчас три минуты отработаешь, у тебя ничего не заболит, и ты решишь, что можно сорок.
Федя молчит.
— Может, и решу, — говорит он честно.
— Вот поэтому я и спрашиваю.
— Тогда так, — говорит Федя. — Назаров, засекай. Три минуты, и ты меня снимаешь, даже если я скажу «ещё чуть-чуть».
Назаров — старший сержант, двадцать лет, здоровый как жеребец, с руками до колен — расплывается в улыбке.
— С удовольствием, товарищ старшина.
— Не с удовольствием, а по часам.
— По часам с удовольствием.
Верёвку тянут двое случайно пойманных оружейников.
Федя садится в турель.
Я смотрю, как он садится, и вижу то, чего не видел два года: он садится нормально. Не заводит правую руку через силу, не подставляет корпус, не перехватывает левой то, что должен брать правой.
Просто садится и берётся.
— Пошла.
Силуэт едет.
Федя ведёт его — плавно, с той короткой упреждающей задержкой, которая отличает человека, стрелявшего по-настоящему, от человека, учившегося по наставлению.
— Быстрее давай! — кричит он оружейникам.
Силуэт едет быстрее.
Турель разворачивается, идёт за ним, останавливается, идёт обратно.
— Минута, — говорит Назаров.
Федя работает.
Я стою и смотрю на его лицо, потому что лицо в такие моменты говорит больше, чем доклад.
И на лице у Феди происходит вот что: сначала сосредоточенность, потом — примерно на середине второй минуты — удивление.
Он ждал, что заболит.
Он уже год каждый раз ждёт, что заболит, и заранее чуть-чуть напрягается в ожидании, и от этого напряжения болит быстрее.
А сегодня не болит.
— Две, — говорит Назаров.
Федя разворачивает турель в дальний сектор — туда, куда ему раньше было хуже всего, — и доводит силуэт до конца троса.
— Три. Всё, товарищ старшина.
— Погоди.
— Три минуты, товарищ старшина. Вы сами сказали.
— Назаров, я говорю погоди.
— А я говорю слезайте, — говорит Назаров.
И, что характерно, Федя слезает.
Слезает и стоит, потирая плечо — не потому, что болит, а по привычке.
— Ну? — спрашиваю.
— Не болит, — говорит он.
— Совсем?
— Совсем. — Он вращает рукой. — Тянет чуть-чуть в верхней точке, и всё.
— Значит, завтра сорок минут?
Федя смотрит на меня и смеётся.
— Не куплюсь, товарищ майор.
— Проверяю.
— Не куплюсь, — повторяет он. — Я себе знаете что сказал? Что если сегодня три минуты не заболело, то это три минуты, а не сорок. Я через неделю пять попробую.
— Через неделю?
— Через неделю. Мне врач так расписал, и я к нему привык.
Показ ведёт Назаров, и ведёт его полтора часа, и группа из восьми молодых стрелков слушает его, разинув рот.
Федя сидит на ящике сбоку и смотрит.
Один раз он пытается вмешаться.
— Назаров, ты им скажи про...
— Товарищ старшина, — говорит Назаров, не оборачиваясь. — Я скажу. Через пять минут.
— Так им сейчас надо.
— Им сейчас не надо, — говорит Назаров. — Вы им сейчас третий признак дадите, а они первые два ещё не уложили.
Федя открывает рот.
Закрывает.
Смотрит на меня.
Я делаю каменное лицо.
Вечером, когда мы едим оставленную кухней горячую порцию — Бабенко, наученный, теперь всегда оставляет тем, кто работает допоздна, — Федя всё-таки не выдерживает.
— Ты с чего это меня одёрнул?
— А вы с чего лезете? — говорит Назаров с полным ртом.
— Я не лезу, я дополняю.
— Вы дополняете так, что у них в голове каша. — Назаров отставляет миску. — Товарищ старшина, вы им в один заход три вещи говорите. Они берут первую, вторую забывают, а третью потом путают со второй.
— Я всегда так учил.
— И я так учился, — говорит Назаров. — И полгода потом путал сектора, помните? Вы меня тогда чуть не выгнали.
Федя задумывается.
— Помню, — говорит он.
— Ну вот. Я тогда думал, что я дурак. А я не дурак, мне просто много сразу давали.
Федя поворачивается ко мне.
— Товарищ майор, он мне сейчас сказал, что я плохо учу.
— Он вам сказал, что вы учите быстро, — говорю я. — Это разные вещи.
— И что мне делать?
— Слушать его, — говорю я. — Вы его этому научили. Теперь терпите.
Федя смотрит на Назарова.
Назаров доедает и смотрит на Федю с некоторым опасением: осознал, кажется, что наговорил.
И Федя вдруг фыркает.
— Ладно, — говорит он. — Ладно. По одному признаку за раз.
— И паузу делайте, — говорит осмелевший Назаров. — Вы паузу не делаете. Вы сказали и сразу дальше, а им подумать надо.
— Ещё чего.
— Сами же учили: дай человеку три секунды.
— Это я про доклад учил!
— А это то же самое.
И они начинают спорить, а я сижу с миской и думаю, что вот эта сцена — двадцатидвухлетний старшина и двадцатилетний сержант, спорящие о методике преподавания за холодеющей кашей, — стоит, пожалуй, дороже, чем вся вчерашняя Кубань.
Потому что Кубань была один раз, а эти двое будут учить людей ещё три года.
Участники операции собираются за двое суток; остальные шесть готовых машин оставались на базе и продолжали текущую службу.
