Командир бомбардировщика - 12
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика #12
Пятьдесят пять лет, тридцать лет в небе и последний боевой вылет. Подбитый ракетой, командир стратегического бомбардировщика Павел Иванов спасает экипаж и направляет горящую машину в цель. Но вместо смерти приходит новое падение — уже в чужом молодом теле, за штурвалом израненного самолёта над Балтикой августа 1941 года.
У Павла есть опыт лётчика XXI века, но нет ни привычных приборов, ни надёжной техники, ни права объяснить, откуда он знает будущее этой войны. Вокруг — отступление, разбитые машины, люди на пределе сил и экипаж, который ещё только должен поверить своему командиру. А впереди — приказ, звучащий почти безумием: поднять тяжёлый бомбардировщик и идти на Берлин.
Чтобы выжить, Павлу придётся заново освоить старое небо, вернуть в строй обречённую машину и научиться принимать решения, где цена ошибки — четыре жизни. Здесь не будет лёгких чудес. Только мастерство, ответственность и железная воля человека, который уже однажды выбрал не себя.
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика - 12
Глава 1
Она не отпускает сразу. Тарасов смотрит на её руки и впервые перестаёт гадать, где мальчик мог остаться.
Боец останавливается в дверях, смотрит на Тарасова, на его застёгнутую кобуру, и говорит:
— Который с самолёта?
— Я. — Тарасов пытается подняться, но колено не держит; боец ладонью показывает: сиди.
— Фамилия?
— Тарасов.
— Часть?
Тарасов называет.
Боец кивает.
— Передали, — говорит он. — Наш командир по проводу сообщил. Сказали, за тобой приедут. Ты пока тут сиди, никуда не ходи.
— А когда приедут?
— А кто их знает, — говорит боец. — Дорогу перекидало.
И уходит.
И вот тут, когда дверь за ним закрывается, у Тарасова наконец отпускает.
Он сидит на лавке в чужой избе, в тепле, с замотанным полотенцем коленом, и его начинает трясти.
Прасковья смотрит на это, не подходя.
Потом говорит:
— Ложись на печь. Мать подвинется.
Приезжают за ним на следующий день, к вечеру, потому что дорогу действительно перекидало и сани прошли только с третьей попытки.
За эти сутки он успевает многое.
Он узнаёт, что у Прасковьи муж пропал без вести в сорок первом, старший сын — на Ленинградском фронте, письмо было в ноябре; что свекровь три недели не встаёт нормально, а тут вон, с печи слезла; что Колька умеет считать до ста и читает по складам.
Он успевает починить Прасковье дверную скобу, которую оторвало взрывной волной, — сидя, потому что стоять не может.
И он успевает узнать про лошадь.
Это выходит случайно.
Вечером Прасковья берёт коромысло и два ведра и собирается за водой. Тарасов, лежа на печи, спрашивает:
— Далеко?
— На ключ. Полверсты.
— А колодец?
— Колодец завалило.
Он молчит секунду.
— А возить не на чем?
И вот тут Прасковья, уже в дверях, говорит:
— Было на чём. Гнедко был.
— Где? — Тарасов приподнимается на локте.
Прасковья перехватывает коромысло, задержавшись на пороге.
— Взяли, — говорит она. — В январе взяли, для перевозки. Бумажку дали.
— Какую бумажку?
— А я почём знаю какую. Бумажка и бумажка. Сказали — вернём.
И уходит с коромыслом.
Тарасов лежит на печи и смотрит в потолок, по которому ходят тени от лучины.
Он лежит и думает, что эта женщина, которая его не сдала, не выгнала и обмотала ему колено собственным полотенцем, каждый день ходит за водой полверсты с двумя вёдрами, а он весит восемьдесят килограммов и его сейчас увезут на санях.
Сани приходят в сумерках.
Их слышно раньше, чем видно: скрип полозьев по мёрзлому и чей-то голос, покрикивающий на лошадь.
Тарасов к этому времени сидит уже не на печи, а на лавке у окошка, потому что весь день не находил себе места и извёл этим Прасковью до того, что она сказала: «Сиди, где хочешь, только не под ногами».
Он смотрит в подслеповатое окно, залепленное с одного угла бумагой, и видит, как во двор въезжают сани с двумя бойцами.
— За тобой, — говорит Прасковья.
— За мной.
Она стоит посреди избы, вытирая руки о передник, и вид у неё такой, будто она собирается что-то сказать и не решается.
Бойцы входят — оба в полушубках, оба с мороза, оба заполняют собой полизбы.
— Тарасов?
— Я.
— Идти можешь?
— Могу.
— Врёт, — говорит Прасковья от печки. — На одной ноге прыгает.
Старший поисковик — сержант с обмороженным носом — смотрит на неё, потом на Тарасова.
— Тогда понесём, — говорит он просто.
И дальше начинается то, что Тарасов потом будет вспоминать чаще всего.
Он собирается уходить. Ему надевают на здоровую ногу его же сапог, второй берут под мышку. Он поднимается, опираясь на плечо сержанта, и стоит посреди избы, и вдруг понимает, что ему нечего им оставить.
Совсем нечего.
У него есть пистолет, который не его, планшет с картой, которую нельзя, и обгоревший комбинезон.
— Хозяйка, — говорит он.
— Ну?
— Я вам... — Он запинается. — Я вам ничего не могу.
Прасковья смотрит на него.
— А я у тебя разве просила?
— Не просили.
— Ну и всё, — говорит она.
Старуха приподнимается на печи, придерживая сползающий платок. Тарасов поворачивает к ней голову: прежде она только спрашивала о нём у Прасковьи, а теперь смотрит прямо на него.
— Ты, солдат, живой будь. Вот и вся плата.
Колька стоит в углу и держится за косяк, и Тарасов видит, что мальчишка вот-вот заревёт, и потому говорит нарочито грубовато:
— Ну, ты. Скобу-то не трогай пока, я её на честном слове прикрутил. Пусть мать гвоздь найдёт, я показал, куда бить.
— Найду, — говорит Колька. — Я сам забью.
— Сам — не надо. Молоток тяжёлый.
