— Совпало, — соглашается Тимка. — Товарищ майор, я хочу, чтобы вы понимали, чего тут нет. Тут нет ни одного слова про мост. Разведотдел пишет: работа радиостанций сапёрных подразделений. Что они там делали — наводили, чинили или сидели на берегу и ругались, — из этого не следует.
— Понимаю.
— И ещё. — Он мнётся. — Я это не сам поймал. Я вообще не могу такое поймать, у меня нет ни людей, ни средств, и слушать чужие сапёрные станции — не моя работа.
— Тимофей, — говорю я. — Ты зачем это уточняешь?
— Затем, что в полку уже третий раз спрашивают, не слышал ли я чего-нибудь по-немецки в эфире, — говорит он с досадой. — Как будто я сижу и подслушиваю ихние разговоры. Товарищ майор, я в жизни ни одного немецкого слова в эфире не разобрал, кроме позывных.
Я смеюсь — первый раз за три дня.
— Ладно, — говорю. — Теперь по делу. Что ты хочешь предложить?
— Я хочу передать в штаб вот это, — говорит он и подаёт третий листок, уже написанный. — Сопоставление. Что сводка радиоразведки по времени совпадает с наблюдением с гривы, и что оба указывают на работу сапёров в районе первой точки, а не у села.
Я читаю. Написано сухо, в три пункта, с указанием источников и времени.
— Хорошо, — говорю я. — Отправляй. И, Журавлёв.
— Я.
— Вот эта твоя привычка писать, откуда что взялось, — самое ценное, что ты за войну приобрёл.
Он краснеет — до сих пор краснеет, при всём своём звании, — и уходит.
К дежурному на второй точке он едет в тот же день, и вечером я слышу по связи результат.
Сводка приходит в двадцать ноль-ноль.
Она звучит четырнадцать секунд.
Не двенадцать — четырнадцать, и передаёт её не Тимка, а тот самый молодой Птицын, и голос у него напряжённый до предела, как у человека, сдающего экзамен.
Но он передаёт её сам, и передаёт правильно: пять цифр в установленном порядке, без единого лишнего слова.
Тимка возвращается на нашу точку заполночь и сразу идёт ко мне.
— Ну как? — спрашиваю.
— Четырнадцать секунд, — говорит он. — Я хотел ещё остаться, посидеть с ним до утреннего.
— И?
— И не остался. — Он пожимает плечами. — Он же сам передал. Если я буду сидеть рядом, он будет передавать на меня, а не в эфир.
— Ел?
— Не успел.
— Так иди ешь.
— Иду.
И он действительно идёт есть, и это, честное слово, тоже достижение.
Курс я отменяю на следующее утро, и отменяю в неприятной ситуации: когда всё уже почти готово.
Дело вот в чём.
Наш выход на цель по первому варианту построен так: мы идём с юга вдоль реки, берём створ на характерный изгиб и от него — на переправу. Красиво, просто, штурманы это любят: река сама ведёт.
И я, глядя на это третий день, всё время испытываю какое-то неудобство, которое не могу сформулировать.
Формулирую я его во вторник, в половине седьмого утра, над кружкой чая, и от этой формулировки у меня холодеет в животе.
Ошибка в этом варианте лечится неправильно.
Если штурман опаздывает с поворотом — на две с половиной минуты, — он не промахивается мимо цели. Он приходит на двенадцать километров ниже по течению.
То есть к селу.
Я беру карту, проверяю, потом иду за Литвиновым и заставляю проверить его.
Он проверяет минут двадцать, считая на разных скоростях и с разными ветрами, и потом кладёт карандаш.
— Ты прав, — говорит он.
— Насколько?
— На минуту опоздания — около пяти километров, — говорит он. — На две с половиной — двенадцать. И это не редкая ошибка, Паша. Это самая обыкновенная ошибка при выходе на речной створ ночью: река у тебя тянется, ориентиров мало, и ты уточняешься позже, чем надо.
— То есть у нас построен маршрут, в котором нормальная ошибка ведёт точно на село.
— Да, — говорит Литвинов. — Отменяем.
— Отменяем.
Он сидит над картой ещё три часа, и к обеду у нас другой выход.
Теперь мы приходим не вдоль реки, а поперёк — с юго-запада, через сушу, и берём створ не на изгиб реки, а на два наземных ориентира: развилку дорог в шести километрах от берега и длинную лесопосадку, которая на этом безлесном месте видна и ночью.
— Плюсы, — говорит Литвинов. — Ошибка в створе даёт уход вбок, а не вдоль. То есть мы промажем мимо цели в чистое поле, а не в село.
— Минусы?
— Минусы тоже есть, — говорит он честно. — Выход на цель короче, у тебя меньше времени на опознание. Секунд сорок вместо двух минут.
— Сорок секунд на две независимых приметы?
— Если приметы правильные — хватит, — говорит он. — Дорога с разъездами видна сразу, она большая. Конструкция — на подходе. Если за сорок секунд не сложилось — уходишь и заходишь второй раз с той же стороны.
— Или уходишь совсем.
— Или уходишь совсем, — соглашается он. — Вот это, кстати, надо в план записать отдельной строкой. Чтобы человек знал, что он имеет право.
Мы записываем.
А отмена курса приносит побочный результат, о котором никто не подумал: у части экипажей освобождается день.
Потому что подготовка по старому варианту была расписана на сегодня, а по новому Литвинов даст листы только завтра.
Люди, у которых внезапно образовался свободный день перед боевой работой, — это, между прочим, серьёзная проблема. Они начинают либо спать сверх меры и делаться вялыми, либо слоняться и накручивать себя.
Я собираю их и отправляю в мастерскую.
Не на работу — к механикам, со своим имуществом.
— Задача такая, — говорю я. — У каждого есть вещи, которые в полёте мешают, и вы про них знаете, но чинить их некогда. Сегодня некогда не будет. Идите и чините.
Через два часа мастерская выглядит как ярмарка.
Штурманы раскладывают планшеты и перекладывают карты, потому что у половины они сложены так, что нужный лист достаётся третьим. Механики дают им резинки, тесьму и куски целлулоида. Литвинов ходит между ними и показывает свой способ укладки — он его выработал ещё в сорок первом, когда не мог работать левой рукой и придумал систему, при которой всё делается одной.
Стрелки во главе с Федей разбираются с креплениями: у двоих ремни подогнаны так, что на развороте их тянет.
А в углу происходит история с замком.
Это замок на крышке выходного люка заднего отсека одного из бортов, и он несколько недель закрывается плохо: надо ударить ладонью, и тогда защёлкивается.
Стрелок этого борта, сержант Малько, несколько недель стучал по нему ладонью и считал это нормальным.
— Покажи, — говорит ему Федя.
Малько показывает.
Федя смотрит, потом лезет и смотрит изнутри, потом зовёт механика, и втроём они возятся минут сорок.
Оказывается, там погнута скоба — давно, ещё, наверное, при ремонте после Кубани, — и защёлка садится с перекосом.
Механик правит скобу, ставит на место, пробует.
Замок закрывается от лёгкого нажатия.
— Вот, — говорит Федя. — А теперь подумай, Малько, что будет, если после аварийной посадки тебе понадобится открыть его одним движением, а перекошенная защёлка не поддастся. Сейчас она плохо закрывается — в другой нагрузке может плохо открыться.
— Да я привык.
— Ты привык, — говорит Федя. — А сменщик твой не привык. Он бы полез, стукнул раз, не закрылось, и он бы решил, что заклинило.
Я слушаю это, стоя в дверях, и думаю, что у нас в полку теперь есть человек, который делает то, чего я сам не умею: разговаривает со стрелками на их языке и про их мелочи.
К вечеру под навесом у мастерской натянуты верёвки, и на них сохнет бельё.
Это, если разобраться, самое мирное зрелище на всём аэродроме: тридцать пар подштанников и рубах, парящих на осеннем ветру, и рядом — Ил-4 под маскировочной сетью.
— Товарищ майор, — говорит мне Зорин, подойдя. — Вы понимаете, что мы сейчас делаем?
— Что?
— Мы сутки перед вылетом потратили на стирку и на замок.
— И что?
— Да ничего, — говорит он. — Я просто помню, как в сорок первом мы перед вылетом двое суток бегали и орали.
— Помнишь?
— Я тогда считал, что так и надо, — говорит Зорин. — Что если не бегаешь, значит, не готовишься.
Занятие по отказу от сброса Литвинов ставит на следующее утро, и ставит его так, что я сначала не понимаю замысла.
Он раздаёт экипажам карточки.
На каждой карточке — не задача, а набор признаков. Неполный. У кого-то там дорога и конструкция; у кого-то — только тень; у кого-то — река, дорога и время суток; у кого-то — вообще ничего, кроме поперечной полосы.
— Читайте, — говорит Литвинов. — И решайте: цель или не цель.
Экипажи читают.
Дальше по очереди.
Первый: «дорога с разъездами, ровная линия понтонов». — Цель.
— Почему? — спрашивает Литвинов.
— Два независимых признака.
— Верно. Следующий.
Второй: «ровная линия поперёк реки, тени нет, луны нет, дорога не просматривается».
— Не цель, — говорит командир экипажа.
— Почему не цель? — спрашивает Литвинов. — Ровная линия ведь есть.
— Одна, — говорит тот. — Одна не считается.
— Верно.
